Юнус открыл глаза. Повернулся к своим.
Они смотрели на него. Ждали.
— Мы выйдем, — сказал Юнус, стараясь не дрогнуть голосом. — Отдадим пленных.
Рашид выдохнул. Фархад поднял голову, и лицо его, мокрое от слёз, вдруг осветилось чем-то похожим на облегчение.
— Я сам поговорю с их командиром, — добавил Юнус. — Если они нас обманут…
— Если обманут, мы всё равно умрём, — перебил Рашид. — Но если нет… Мы хотя бы попытаемся выжить. Что нам остаётся?
Юнус кивнул. Медленно, будто через силу.
Он подошёл к проёму, где раньше была дверь, и крикнул в темноту. Голос сорвался, пришлось повторить.
— Эй, шурави! — крикнул он. — Мы согласны!
И в этот момент, когда слова уже вылетели и назад их было не вернуть, он почувствовал, как по щеке скатилась одна-единственная слеза. Он решил, что не плачет — просто глаза защипало от дыма и усталости. Он вытер слезу рукавом быстро, чтобы никто не увидел.
Из темноты снова донеслись голоса. Бижоев слушал, напряжённо вглядываясь туда, где за дувалами затаились духи, и лицо у него делалось всё более растерянным.
— Товарищ прапорщик, — обернулся он ко мне. — Они согласны. Но говорят — выходить будут по двое. С оружием. Остальные останутся прикрывать. Если мы их тронем — те будут стрелять.
Я почувствовал, как Горохов напрягся. Как что-то забормотал себе под нос.
— Спроси, — начал я, — сколько их?
Бижоев перевёл. С той стороны, немного повременив, снова зазвучал приглушённый, злой голос.
— Он спрашивает, — обернулся ко мне Бижоев, — зачем нам знать?
— Скажи, — я и бровью не повёл, — что от этого зависит, пойдём мы на их условия или нет.
Бижоев спросил. Некоторое время переговаривался с душманом.
— Говорит, — наконец сказал мне Бижоев, — их всего девять человек. Плюс двое раненых. И ещё… — Бижоев замялся, отвёл глаза.
— Что ещё он сказал? — спросил я строго.
— Говорит… — выдохнул наконец Бижоев, — говорит, что у них только один пленный живой. Второй, молодой, получил шальную пулю, когда они сожгли БТР. И умер несколько часов назад.
Я нахмурился. Потом ненадолго задумался, складывая в голове два и два.
— Ладно, — кивнул я наконец. — Пускай выходят по двое. Но без оружия. А ещё — тщательно исполняют наши приказания. Не то — начнём стрелять. В первой группе пусть идёт пленный. Передавай.
Бижоев перевёл. На этот раз ответ пришёл быстрее. Юнус согласился. Видимо, понял наконец, что выбора у него нет.
Я поднёс гарнитуру к губам:
— Рубин-1, они выходят. Пойдут группами по два человека. Скажи второму отделению, пусть готовятся принимать пленных. В случае чего — работаем по плану.
— Понял, Рубин-2, — отозвался Зайцев. — Пулемёты наготове. Если что — накроем.
Минута тянулась бесконечно. Некоторое время мы с Юнусом ещё согласовывали нюансы, вроде того, где именно они будут переходить дорогу, чтобы подбитая бронемашина нам не мешала. Потом я переместил первое стрелковое на новое место, так, чтобы последний боец нашей стрелковой цепи оказался в пяти метрах от БТР, а я сам — прямо напротив того места, где пойдут духи.
Судя по мелькавшим между дувалами теням, они тоже перемещались для перехода. Занимали новые позиции. Это же подтвердил и мрачный, как туча, Горохов, когда я приказал ему понаблюдать за духами в ночник.
На нашей позиции стояла неудобная, напряжённая тишина. Казалось, я слышал, как кто-то из бойцов поскрипывает зубами. Как хрустят чьи-то суставы пальцев, когда он покрепче сжимает приготовленный к стрельбе автомат в руках.
Горохов рядом молчал. С того момента, как духи согласились выйти, говорил редко и только по делу. Однако тон его оставался дерзким, голос — злым.
— Дима, — сказал я тихо, не оборачиваясь. — Только без глупостей. Ясно?
Он не ответил. Только засопел.
Из-за дувала начали появляться фигуры.
Первым шёл Седой — Абдул-Вахид. Я узнал его по походке, по фигуре и опущенным, усталым плечам. Руки у него были за головой, голова опущена. За ним следовал первый душман. Он был худ, узкоплеч. И, судя по ещё не тронутой тяжёлым трудом ровной осанке — молод. Очень молод.
Они шли медленно. Очень медленно. Каждый шаг давался им с трудом — то ли от страха, то ли от усталости. Свет догорающего БТР выхватывал их из темноты по частям: сначала лица — усталое и равнодушное Седого и с расширенными от ужаса глазами — молодого духа. Потом руки, заведённые за голову, напряжённые. Потом ноги, двигающиеся тяжело, неловко, как у людей, которых ведут на плаху.