Я смотрел на них и ждал. Ждал, не выкинет ли кто-нибудь из душманов какую-нибудь глупость: не потянется ли за гранатой, припрятанной за пазухой. Не попытается ли схватиться за припрятанный заранее пистолет.
Но, по всей видимости, подвоха, которого мы ожидали, не было.
Они прошли половину пути. Принялись подниматься на дорогу. Я уже мог лучше рассмотреть лицо Седого — осунувшееся, с запёкшейся кровью на губах и скулах, с глазами, которые смотрели куда-то сквозь меня.
И тут грохнуло.
Выстрел — резкий, сухой, одиночный. За одним из дувалов мелькнула дульная вспышка. Стрелял кто-то из духов. Я даже не заметил, куда легла пуля. Видимо, куда-то в молоко.
Я не успел даже дёрнуться.
Рядом со мной автомат Горохова заговорил длинной, злой очередью. Он стрелял лёжа, почти не целясь, просто посылая пули туда, где на дороге застыли две человеческие фигуры.
Я видел, как они падали. Первым — Седой. Он просто сложился пополам и рухнул лицом в пыль. За ним — молодой душман.
Не успел я крикнуть, как всё закрутилось. Дувалы через дорогу разразились дульными вспышками и автоматным треском. Спустя секунду слева и справа застрочили автоматы гороховцев.
Клещ стрелял короткими, сфокусированными на какой-то только ему известной цели очередями. Кочубей — бил длинными, почти не целясь. Даже Пихта, всегда спокойный, молчаливый, всаживал пули в темноту, откуда донёсся тот роковой выстрел.
А потом слева, с возвышенности, где стояли БТРы, ударил КПВТ. Трассеры огненными прочерками прошили кишлак, взметая пыль, щебень, разваливая дувалы, словно те были сделаны из сырого песка. В свете снарядов я успел увидеть, как мечутся за дувалами тени, как кто-то падает, кто-то пытается бежать.
— Прекратить огонь! — орал я, но меня никто не слышал. Голос просто тонул в усиливавшемся гуле завязавшегося огневого боя.
Я рванулся к Горохову. Схватил его за ствол автомата, дёрнул на себя с такой силой, что он выпустил оружие. Мы сцепились. Он схватил меня за одежду. Замычал, пытался вернуть оружие, но я держал его мёртвой хваткой.
— Всем прекратить огонь! — закричал я что есть силы, когда моё лицо оказалось в сантиметре от его перекошенной морды. — Это приказ!
Постепенно стрельба стихала. Короткие очереди сменились одиночными, потом редкими щелчками, а потом наступила тишина.
Я оттолкнул Горохова. Прислушался. С противоположной стороны не стреляли. Видимо, стрелять было уже некому. Тогда я поднялся. Вслед за мной из укрытия принялись подниматься остальные бойцы. Выглядели они так, будто сами не поняли, что сейчас произошло.
На дороге лежали тела. Два тела. Седой — ничком, второй — на спине, раскинув руки. Горохов поднялся рядом. Лицо у него было перепачкано пылью, глаза горели безумным огнём, губы кривились от злости.
Я без слов шагнул к нему, схватил за грудки. Пальцы вцепились в мокрую от пота ткань.
— Я приказал не стрелять… — холодным, стальным голосом проговорил я. — Ты убил языка… Ты это понимаешь?..
— Это была уловка! — Горохов вырвался, отступил на шаг. — Ты что, не слышал? Выстрел с их стороны! Сигнал! Они хотели напасть!
— Я слышал выстрел. — Я ткнул пальцем в сторону кишлака. — Один выстрел… Случайный… У кого-то нервы сдали, а ты положил всех… И знаешь, что это значит?
Горохов не ответил. Только заносчиво приподнял подбородок.
— Что все наши, кто погиб сегодня, погибли напрасно. Мы потеряли языка, который нужен был КГБ.
Горохов молчал. Только смотрел на меня — и в этом взгляде было что-то новое. Злоба в его глазах смешалась с каким-то извращённым осознанием… и разочарованием.
— Я думал, ты свой, Селихов, — сказал он напористо. — Я думал, ты настоящий. А ты… ты как они. Как все эти офицеры. Боишься воевать как надо. Боишься кровь проливать.
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Нет, не волна злости. Это была усталость. Бесконечная усталость от всего этого.
— Я пролил много, очень много крови, Горохов. Столько, что тебе и не снилось, — проговорил я холодно. — И знаешь, что я понял?
Он молчал, но грудь его широко раздавалась от каждого вдоха. Злого, нервного. Клокочущего в его глотке.
— Что я не хочу проливать её зря, — добавил я и отвернулся. — Не важно, насколько ты хороший солдат, Дима. Одна-единственная ошибка может перечеркнуть всё. И сегодня ты совершил именно такую.
Он смотрел на меня. Секунду. Две. В глазах его что-то менялось — разочарование сменялось настоящей, неприкрытой ненавистью, ненависть — отчаянием. А потом Горохов зарычал, протяжно, злобно, словно раненый зверь. И бросился на меня.