Глава 4
Кулак ударил в челюсть. Я не успел уклониться — только голову дёрнул, смягчая удар. В глазах потемнело, во рту стало солоно. Мы сцепились. упали с обочины дороги покатились по насыпи, поднимая пыль, матерясь, хрипя, пытаясь достать друг друга, пока не оказались в самом низу пригорка.
Кто-то кричал. Кто-то кинулся за нами, чтобы разнять. Но мне было уже всё равно.
В голове стучало только одно: языка больше нет. И всё, что осталось сейчас — это драться с этим бешеным псом в темноте, под завывание ветра и треск догорающей брони.
— Горохов, твою мать! — крикнул кто-то сзади.
Второй удар пришёлся в корпус, под рёбра. Тяжёлый, со всей дури. Я стиснул зубы, преодолевая боль, но в этот момент Горохов оказался сверху. Принялся колотить куда придётся. Я сгруппировался, подняв локти, стараясь принимать удары на предплечья и защищая голову. От него разило потом, злобой и пороховой гарью. Глаза его, бешеные, белые в темноте, горели диким огнём.
— Сука! — орал он, пытаясь пробить мою защиту. — Я думал, ты свой! Свой, мля!
Он замешкался. Я перехватил его руку, рванул на себя, одновременно напряг пресс, словно тот был стальной пружиной. Подался ему навстречу. А потом почувствовал такой удар, что в голове загудело. А за ним раздался хруст и сдавленный стон. Это мой лоб со всей силой, что я смог собрать, врезался в лицо Горохову. Он, всё ещё сидя на мне, отпрянул, схватился за губы. Весь сжался. Замычал от боли.
— Димон! — орал кто-то рядом. — Димон, хватит!
— Ты с ума сошёл!
А потом на нас навалились сразу несколько человек.
Я видел, как чьи-то руки вцепились Горохову в плечи, в бёдра. Горохова стаскивали с меня — он упирался, брыкался, матерился так, что, казалось, стены кишлака должны были осыпаться от этой брани.
— Хватит! — голос Пихты, неожиданно громкий. — Хватит, Димон, успокойся!
— Пусти, Пихта! Пусти, кому сказал! — неразборчиво орал Горохов и рвался из рук Штыка и Пихты, которые держали его за локти. Лицо у него было красное, перекошенное, губы лопнули. Зубы в темноте стали чёрными от крови, как и вся нижняя часть лица.
Ко мне подскочили Кочубей и Клещ. Кочубей схватил меня за плечо — молча, но крепко, будто боялся, что я встану и пойду добивать Горохова. Клещ, напротив, тараторил испуганно:
— Товарищ прапорщик, да вы чего? Да не надо! Всё же нормально! Ну, поцапались, с кем не бывает⁈
Когда я принялся подниматься, утирая кровь, что сочилась из разрезов на лбу, оставленных гороховскими зубами, то почувствовал, как бойцы поддерживают меня.
— Пустите, — сказал я хрипло. — Пусти, Кочубей. Всё.
Кочубей поколебался мгновение, потом разжал пальцы. Клещ тоже отпустил, но отошёл лишь на шаг, будто я мог снова кинуться.
Я стоял, упираясь руками в колени, и ждал, пока гул в голове исчезнет окончательно, а дыхание восстановится.
Пыль медленно оседала. Где-то далеко, за кишлаком, уже серело небо — скоро рассвет.
Горохова держали. Он всё ещё рвался, но уже без прежней ярости — так, по инерции. Смотрел на меня через плечо Пихты, и взгляд его был тяжёлый, мутный. Не злой. Даже потерянный.
— Горохова оттащили! — услышал я голос Зайцева. — Быстро!
Он появился неведомо откуда. Подбежал запыхавшийся, с автоматом на груди. Лицо красное, на лбу испарина. За ним — двое бойцов из его группы.
— А ну стоять всем! — рявкнул Зайцев так, что, кажется, даже камни подпрыгнули. — Что за цирк, мать вашу⁈
— Отпустите! Хватит! — всё ещё рвался Горохов. — Не буду я! Не буду!
Бойцы опасливо отпустили. Расступились. Старший сержант держался на ногах ещё пару мгновений. Потом вдруг согнулся в три погибели, упал на колени, и его скупо вырвало слизью вперемешку с кровью.
Штык и Пихта даже отпрянули, наблюдая всё это зрелище, но всё равно держались рядом — на всякий случай.
Зайцев подошёл ко мне вплотную, заглянул в лицо.
— Живой?
Я сплюнул кровь в пыль. Кивнул.
— Чего у вас?
Я посмотрел на Горохова. Тот не поднимал глаз. Казалось, просто стоял на четвереньках и рассматривал содержимое своего желудка. Потом всё-таки поднял взгляд на Зайцева. Лейтенант поморщился, рассматривая лицо Горохова.
— Мы потеряли языка, — мрачно сказал я, глядя на Горохова.
— Чего? — удивился лейтенант. — Как⁈
Зайцев обернулся к Горохову.
— Как? — повторил он.
Горохов молчал. Только отплёвывался кровью. Потом медленно, с трудом, поднялся. Никто его не поддержал.
— А сука… — зашипел замбой. Потом крикнул: — Что случилось⁈ Кто начал драку⁈ Зайцев принялся вертеть головой. Глядел то на меня, то на Горохова.