Чеботарёв не каялся, нет. Он искал жалости. Ждал, что я скажу: «Нет, Сеня, ты не виноват, это всё обстоятельства». Чтобы сказал что-то такое, чтоб ему стало легче. Чтобы кто-то другой взял на себя этот груз. Ну или хотя бы разделил с ним бремя его ошибок. Чтобы кто-то проникся. Чтобы кто-то «понял».
Я понял. Но совершенно не так, как ожидал этого начзаставы.
— В смерти конвоя виноваты душманы, — сказал я ровно. — В смерти языка — Горохов. А ты, товарищ старший лейтенант, виноват только в одном.
Он поднял голову. В глазах мелькнула надежда. Такая жалкая, детская надежда, что кто-то сейчас погладит по головке и скажет, что всё хорошо.
— Ты был недостаточно решительным командиром, — продолжал я. — И сейчас опять хочешь, чтобы кто-то другой принял за тебя решение. Ты пишешь рапорт, но ждёшь, что я или Зайцев начнём тебя отговаривать. Что мы скажем: «Сеня, останься, ты нам нужен». Чтобы снять с тебя ответственность. А потом, когда начнется расследование, ты хочешь, чтобы мы защитили тебя от особого отдела. Чтобы поручились. Чтобы выступили единым фронтом.
Чеботарёв дёрнулся, открыл рот, хотел возразить. Но я не дал.
— Этого не будет, Сеня, — покачал я головой.
Чеботарёв всхлипнул. Зажмурился, силясь задержать слезы. У него вышло. Начальник заставы глянул на меня.
— Ты меня ненавидишь, Селихов… Я понимаю. Ты имеешь на это право и…
— Я тебя не ненавижу, — перебил его я.
Чеботарёв так и застыл с полураскрытым ртом.
— Ты не пропащий человек, Сеня. И не плохой. — Я говорил спокойно, без злости, без презрения. Просто констатировал факты. — Ты просто слабый. И это не приговор — если ты сам захочешь измениться. Но для этого придётся принять решение самому. Без подсказок. Без жалости. И принять ответственность тоже. Принять, что бы ни случилось.
Чеботарёв молчал. Смотрел в стол. Пальцы его, лежащие на рапорте, мелко дрожали. Он не плакал — просто сидел и смотрел в одну точку. Как безжизненный, пустотелый бюст.
— И ты это можешь, Сеня, — добавил я. — Перед тем, как ехать искать конвой, я видел в тебе это. На миг, после той истерики, ты взял себя в руки. Ты принял решение и разрешил мне проверить тела погибших бойцов. Сам принял.
Я дал ему минуту. Он молчал. Когда я понял, что он больше ничего не скажет мне, то спросил:
— Особисты когда приедут?
Он не поднял головы. Ответил глухо, безжизненно:
— Не знаю… Не докладывали…
Я кивнул.
— Разрешите идти?
Чеботарев не ответил. Лишь покивал.
Тогда я просто развернулся и вышел.
За дверью стоял Коршунов. Он подслушивал — это было написано на его лице крупными буквами. Увидев меня, замполит отпрянул, сделал вид, что копается в своих бумажках. Глаза его бегали, губы кривились в какой-то жалкой, виноватой улыбке.
Я прошёл мимо, не сказав ни слова.
На плацу было всё так же пусто. В курилке всё так же сидели бойцы. Сидели и смотрели на меня. Когда я проходил мимо, то отводили взгляды.
Что ж. Пока выяснить, когда же приедет опергруппа, не удалось. Но я был уверен, ждать и слишком долго не придется.
Я вернулся в свою каптерку. Взял на столе список трофейного оружия, который надо было передать в штаб. Я достал его, развернул, посмотрел на цифры. Потом убрал обратно.
«Надо бы заглянуть в узел связи, — подумал я. — К Каширину. Пусть маякнет в мангруппу, уведомит их. А заодно и спросит, что они прикажут делать со всем этим добром».
Майор Градов стоял, прислонившись плечом к шершавой стене старой крепостной башни штаба мангруппы, и смотрел, как солнце медленно валится за горы. Тени от башен вытягивались, ползли по пыльному плацу, прятались друг за друга. Вечер здесь наступал всегда неожиданно — только что было светло, а через полчаса уже хоть глаз выколи.
Пальцы машинально крутили папиросу, но прикурить он не спешил. Слишком устал. Слишком много всего навалилось за последние сутки.
Рядом переминался с ноги на ногу капитан Хромов. Курил жадно, глубоко затягиваясь, и стряхивал пепел прямо под ноги, в пыль. Лицо у него было красное, злое — он всегда так злился, когда что-то шло не по плану.
— Выходит, зря сидели? — спросил Хромов негромко, но с той хрипотцой, которая у него всегда прорезалась, когда он сдерживал ругань. — Зря ждали? Язык — всё?
Градов молчал. Только повертел папиросу в пальцах, помял мундштук.
Капитан Ветров стоял чуть поодаль, у самого входа в расположение штаба, и делал вид, что ищет что-то в своем блокноте. Но Градов знал эту его привычку — Ветров всегда так делал, когда хотел казаться занятым, а сам слушал каждое слово, каждую интонацию, каждый вздох.