Мэддокс вытер нож о рубаху мёртвого главаря. Критически осмотрел, цокнул языком. А потом выбросил клинок в ручей. Не спеша надел куртку и своё снаряжение. Лицо его было каменным.
Махди смотрел вслед ускакавшим бандитам, качал головой. Потом повернулся к Мэддоксу:
— Это были люди Карима-баши. Сильный клан. Он не простит такой смерти. Теперь у меня будут большие проблемы.
— Это у тебя проблемы, Махди, — бросил Мэддокс, не глядя на него. — Мне плевать на твои кланы. Решай свои дела с ними сам.
Он пошёл к саклям, жестом подзывая своих. Махди проводил Мэддокса холодным, недовольным взглядом.
Стоун двинулся следом. Ноги гудели, но внутри разгоралось странное, лихорадочное возбуждение. Мэддокс только что нажил себе врагов. И не просто врагов — целый клан. Здесь, в горах, где каждый камень знает своих хозяев. Хорошо. Чем больше у Мэддокса проблем, тем больше шансов у него, Стоуна.
Они проходили мимо той самой сакли, где сидели старики. Вдруг один из них — тот, что дремал, вскочил. Вскочил с такой прытью, какой Стоун от него не ожидал. Костлявый палец уставился на Мэддокса.
— Дагдар! — закричал старик хрипло, надрывно. — Дагдар!
Двое других закивали, забормотали, раскачиваясь. Глаза их горели ужасом и благоговением.
Мэддокс остановился. Обернулся.
— Чего он хочет, этот старый хрыч? — рявкнул он на Махди. — Заткни его!
Махди подошёл ближе. Посмотрел на стариков, потом на Мэддокса. Усмехнулся.
— Они считают, ты Дагдар, майор Мэддокс.
— Кто? — Мэддокс набычился.
— Дагдар, — Стоун заметил, что лицо Махди снова сделалось дружелюбным. Будто и не было трупа, который его люди уже утаскивали прочь. — Это можно перевести на английский как «человек со шрамом». Или «Человек, который носит шрам».
Мэддокс хмыкнул. Потёр рубец на лице.
— И что это значит?
— Просто старая байка, майор, — Махди пожал по-девичьи пухлыми плечами. — Очень старая. Ещё со времён войны с англичанами. Говорят, был среди иноземцев один воин, хладнокровный и умелый. А ещё — бессмертный. Ни ножи, ни копья не могли ранить его. А лицо его было отмечено шрамом. И прозвали его Дагдар — Человек со шрамом.
Он помолчал, глядя на багровый шрам, пересекавший щеку Мэддокса. Но быстро отвёл взгляд, когда заметил, что майор хмурится.
— Легенда говорит, — торопливо продолжил Махди, — что этого воина прозвал так один здешний хан. Ценой смерти нескольких своих людей он смог пленить Дагдара. Но впечатлённый его воинской статью и умением, хан предложил иноземцу договор.
— И какой же? — улыбнулся Мэддокс, вальяжно озираясь то на своих людей, то на стариков.
— Если Дагдар победит трёх лучших воинов хана, то ему позволят уйти живым.
— И как? Победил?
— Победил, — кивнул работорговец. — Одного за одним. Но хан обманул Дагдара. Вместо того чтобы отпустить, он предложил ему принять ислам и стать его правой рукой. Но когда Дагдар отказался, хан приказал схватить воина, связать и бросить в самую глубокую расщелину, что нашлась в этих горах.
— Вот, слыхал, Гаррет, — хмыкнул Мэддокс. — От этих…
Он скривил губы и с какой-то натяжкой продолжил:
— «Людей» нельзя ожидать ничего, кроме предательства. Если, конечно, не держать их на коротком поводке. Верно, Махди?
— Знаете, как закончилась та история, мой дорогой майор? — Спокойно продолжил работорговец, но голос его едва заметно похолодел.
— И как же?
— Легенда гласит, что Дагдар не умер в той пещере. Теперь он возвращается, когда приходит беда. Когда начинается новая война. И ищет того хана, чтобы отомстить ему. — Махди едва заметно ухмыльнулся. Спросил: — Вы знаете Абдул-Халима, одного из ваших работодателей?
— Мой работодатель — это правительство США, — поморщился Мэддокс.
— Так знаете?
Мэддокс нахмурился. Несколько мгновений помолчал, как бы размышляя над ответом.
— Лично нет, — наконец сказал он. — Но я много о нём слышал.
— Абдул-Халим считает, — продолжил Махди, — что он потомок того самого хана. А ещё он очень щепетильно относится к истории его рода и легендам, что её окутывают.
Мэддокс слушал. Лицо его сделалось каменным. Он подвигал челюстью, будто проверяя, насколько сильно может болеть рубец. Потом хмыкнул — коротко, зло.
— Скажи своим старикам, что я не призрак. И что беду они только что видели своими глазами — вон там, у входа. Убери их с глаз моих, пока я сам не занялся ими.