— И всё равно…
— А знаешь, кто взял его в плен тогда? — перебил я Зайцева.
Тот замолчал, лишь приоткрыв рот.
— Человек, чьей основной задачей было убить меня, Вадим. Убить, потому что я впутался в одну неприятную историю с «Пересмешником». Может, слышал?
Замбой по-прежнему молчал. Только теперь поджал губы.
— Алим Канджиев попал в беду из-за меня, — проговорил я, — выполняя свой долг, как полагается. Он не трусил, не закатывал истерик. Просто служил. И в том, что его взяли, собственной вины Канджиева не было.
— Можно подумать, при других обстоятельствах ты бы не стал его спасать, — поморщился Зайцев.
— Разница не в обстоятельствах, — возразил я. — Разница в том, что Канджиев — просто солдат, выполнявший свой долг. А Чеботарёв — офицер. С него только за звание спрос больше. Уже не говоря о том, что он, как начальник заставы, своего долга не выполнил.
Замбой поднял голову. В глазах его мелькнули обида, злость, разочарование. Но он смолчал. Только спросил тихо:
— То есть ты отказываешься?
— Согласиться, Вадим, значит подставить и Чеботарёва, и вас. Да. Я отказываюсь.
Зайцев нахмурился.
— И что? И что ты предлагаешь в таком случае? — раздражённо, почти сквозь зубы, прошипел замбой. — Бросить его? Оставить на произвол судьбы? Пускай сам разбирается с особистами, да? Один? Это, по-твоему, товарищество?
— А по-твоему, товарищество — это подлог и махинации с бумажками? — поморщился я.
— Саня, — замбой подался вперёд, — что-то нужно делать. Хоть что-то. И я делаю что могу. Понимаешь? Я его не брошу.
— Вадик, — я вздохнул. — Он наделал глупостей. Если ты попытаешься выручить его таким образом, в лучшем случае притянут не только его, но и тебя с замполитом. За лжесвидетельство.
— А в худшем?
— А в худшем, — я заглянул Зайцеву в глаза, — у тебя всё получится. По какой-то неведомой причине особисты посмотрят на ситуацию сквозь пальцы, и Чеботарёв выйдет сухим из воды. И ничему не научится. Скажи мне, что будет, если его поставят командовать новыми людьми? Наделает ли он и там таких же ошибок? Погибнут ли и там из-за него бойцы? Как ты считаешь?
Зайцев молчал. Смотрел на свои характеристики. Потом поднял взгляд на меня.
— А если он попадёт под трибунал, Саня? Если ему вменят статью?
— Тогда он по-настоящему возьмёт на себя ответственность за то, что сделал. И за то, чего не сделал.
Теперь Зайцев молчал долго. Очень долго. Теребил листок одной из своих характеристик. Потом, наконец, сказал:
— Это жестоко, Саня.
— Мы на войне. Тут везде жестокость.
Зайцев совсем поник. Принялся медленно собирать свои бумажки. Постучал торцом листков о мой стол, чтобы выровнять их. Когда уже собирался убрать их в планшет, вдруг взглянул на меня.
— И что же мне делать? Что нам делать? Так и оставить его? Одного? Просто сидеть и смотреть, как Сеню судят?
— Мы можем не лгать, Вадим, — выдержал я его взгляд. — Я сказал это ему, скажу и тебе: он не плохой человек. И не пропащий. Не только одно дерьмо делал во время своей службы здесь. Ведь так?
— Ну… Так… — Зайцев опустил взгляд. Шмыгнул носом и утёр его.
— Об этом и напишем. Без лжи. Без прикрас. Как есть.
— Напишем? — повременив немного, спросил Зайцев. — Так… Так ты согласен?
— Да, — я кивнул. — При условии, если вы с Коршуновым перепишете ваши характеристики и уберёте оттуда всю брехню. Тогда да. Я поручусь за него в том, в чём можно поручиться по-настоящему.
Некоторое время Зайцев колебался. Потом решился и достал свои характеристики. Затем порвал.
— У тебя есть куда это деть? — глуховато спросил он, протягивая мне обрывки.
— Есть. Давай сюда. Сожгу.
Замбой поджал губы. Покивал. Посидел ещё немного в мрачной, тяжёлой задумчивости.
— Ну… Ну тогда я пойду перепишу. И Коршунова попрошу.
— Давай.
Зайцев встал. Пошёл к двери. Однако у самого порога он обернулся.
— А ты? Ты напишешь?
— Напишу, — улыбнулся я.
Зайцев вздохнул.
— Спасибо.
Майор Градов вышел из штаба мангруппы, разминая затёкшие плечи. Вчерашний день вымотал его так, что даже сон не помог — всё равно проснулся разбитым, с тяжёлой головой и неприятным осадком в душе.
Он остановился у стены, привалился плечом к шершавому камню. Достал папиросу, прикурил. Дым потянулся вверх, принялся таять в утреннем небе. Солнце только поднялось, но уже припекало — день обещал быть жарким.