— Товарищ прапорщик, вас на КП вызывают, — покашляв, проговорил дежурный.
Я отложил ручку, выпрямился, поднявшись от журнала учета, который заполнял. Спросил:
— Значит, допрашивать уже собрались, — я встал, глянул на Хромова. — Вот и кончилась ваша «вахта», товарищ капитан. Можете выдохнуть.
Хромов ничего не ответил. Только сплюнул. После того как его забодал баран, он вообще сделался совсем хмурый и неразговорчивый. Кажется, самолюбие комитетчика не выдержало приличного испытания бараном, и настроение Хромова совсем испортилось.
— Никак нет, товарищ прапорщик, — вдруг покачал головой Хабаровцев.
Я вопросительно уставился на сержанта.
— Я слыхал, речь, вроде как, про Диму Горохова идет, — опустил взгляд сержант, — кажись, вас по его делу зовут. Вы ж, насколько я понимаю, потерпевший. Так?
— Ну вот, наконец-то хоть кто-то из вашей шатии-братии получит по заслугам, — вдруг повеселел Хромов, усевшись на скамейку, чтобы спрятать жуткие швы в своем тылу. — Это ж тот, что с кулаками на тебя напал, так, Селихов?
— А вы, я смотрю, буквально кушать не можете, как хотите кого-нибудь из нас посадить, да? — холодно глянул я на Хромова.
Хромов хмыкнул.
— Мне, прапор, все равно кого сажать. Раз уж провинился — так будь добр понести заслуженное наказание, — Хромов встал, старательно поправил китель сзади, чтобы скрыть творящееся там безобразие. — А у вас на заставе много кто провинился. Вот щас и будет этот ваш балаган прекращать.
— Скажи, — обратился я к сержанту, — иду. Сейчас буду.
— Есть, — Хабаровцев взял под козырек, обернулся и вышел.
Я взял фуражку со стола. Надел. Глянул на Хромова, поправлявшего свой кепи.
— Не уж-то, — бросил я, направившись к выходу, — вас так баран расстроил, что вы теперь рады будете всех, кого сможете, под трибунал отправить?
Хромов приблизился. Заглянул мне в глаза. Я своих не отвел.
— Баран тут ни при чем, — сказал он без обиняков. — Этот ваш Горохов мне не нравится. Ваш начзаставы мне не нравится. И уж тем более мне не нравишься ты.
— И чем же мы вас так обидели, товарищ капитан? Тем, что вам вместо комфортного кабинета приходится пылиться тут, в Афгане?
— Нет, — он покачал головой. — Чеботарев — трус. Горохов — дурак. А ты…
Он сузил глаза.
— А ты наоборот, шибко умный, Селихов. Этим и не нравишься.
— Ну что ж, — иронично вздохнул я. — Тогда пойдемте. Не буду отнимать у вас время. А то не успеете искоренить из армии всех дураков, трусов и умников.
На плацу было пусто. Только часовой у КПП да пара бойцов у курилки — те, у кого сегодня выходной. Когда мы с Хромовым проходили по плацу, я кинул взгляд на баню. Там дежурил конвой. Внутри банной землянки ждал своей участи Горохов.
Я толкнул дверь КП.
Внутри было душно, как всегда. Лампы горели в полный накал, выхватывали из полумрака заваленный бумагами стол, пустую кружку, пепельницу с горой окурков. Градов сидел во главе, положив руки на столешницу, переплел пальцы.
Искандаров устроился в углу, листал какие-то бумаги, но я заметил, что он поглядывает на меня. Ветров с блокнотом пристроился у стены. Чеботарев сидел на табурете в стороне, сгорбленный, бледный, под глазами залегли тени. Он даже не поднял головы, когда я вошёл. Зайцев стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с каким-то новым, изучающим выражением.
Я взял под козырек.
— Прапорщик Селихов по вашему приказанию прибыл.
Градов кивнул на стул напротив.
— Присаживайтесь.
Я сел. Стул скрипнул под моим весом.
Градов начал без предисловий. Голос у него был сухой, официальный, будто он зачитывал приговор.
— Прапорщик Селихов, вы присутствуете при разбирательстве по факту дисциплинарного проступка старшего сержанта Горохова Д. В., выразившегося в нападении на младшего командира, а также в нарушении порядка ведения огня при задержании вооружённых лиц. Прошу вас изложить обстоятельства произошедшего.
Я рассказывал коротко, без лишних слов. Как вели переговоры с духами у Шинкарая. Как они согласились выйти с поднятыми руками. Как прозвучал выстрел с их стороны — одиночный, случайный, нервы сдали у кого-то. Как Горохов открыл огонь, а за ним и остальные. Как я пытался остановить стрельбу. Как мы потом дрались.
Градов слушал, не перебивая. Ветров строчил в блокноте. Искандаров делал вид, что изучает бумаги, но я чувствовал его внимание. Чеботарев не поднимал головы. Зайцев стоял не двигаясь.