— Ну что ж, — я пожал плечами, — товарищ майор, решение остается за вами. Вы можете возиться с Гороховым. Оформить дело, передать его в Кабул. Заниматься этапированием подозреваемого для участия в судебном процессе. Да и вообще: целиком и полностью погрузиться в его дело. Думаю, в КГБ и без вас найдутся люди, которые займутся беглым агентом ЦРУ. Разве не так?
Градов стал чернее тучи. Острый ум майора быстро схватил суть моих слов. Понял, что я имею в виду. Понял, на что он себя обрекает, желая разобраться с Гороховым.
По правде сказать, я считал, что Градов и так это понимал. Но погруженный в досудебное следствие, майор наверняка старался не думать о том, что лавры в деле Стоуна, а через него и возможность поучаствовать в следствии по большому и скандальному делу «Пересмешника», достанутся кому-нибудь другому. Что кто-нибудь другой, не Градов, приложит к этому следствию свою руку, пока майор будет возиться с мелким и занюханным проступком простого старшего сержанта, о котором через полгода никто и не вспомнит.
Да… Он прекрасно это понимал. По его наполнившимся сомнением и злостью глазам я видел, что понимал. А еще — боялся. Но долг офицера особого отдела и профессиональная гордость… Нет, даже гордыня, которую Градов всеми силами демонстрировал на моем первом допросе, сошлись друг с другом считай не на жизнь, а на смерть.
Долг предписывал майору закрыть Горохова за решеткой. Но гордыня требовала от него приложить руку к делу Стоуна. Требовала засветиться в нем, как следователю, который, скажем, добыл у захваченного американца важные сведения. Который положил в высокие кабинеты Москвы блестящий рапорт по его делу. Который получил важные доказательства того, что Пакистан намеревался провернуть здесь, в Афгане.
И что теперь? Теперь Градов собственноручно все похерит? Забудет о Стоуне, занимаясь Гороховым? Нет… Конечно же нет… Вот только Градову нужно было об этом немного напомнить. И я напомнил.
— Прапорщик Селихов прав, — сказал вдруг Искандаров негромко. — Операция по захвату Стоуна — приоритет. И должна быть осуществлена в кратчайшие сроки. Досадно будет привлекать из особого отдела другого офицера-следователя, пока вы, товарищ майор, заняты делом старшего сержанта Горохова.
Он повернулся к Градову. Теперь они смотрели друг на друга, не отрываясь. Искандаров говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь.
— Александр Петрович, я понимаю ваше желание выполнить свой долг в отношении Горохова. Это похвальное желание. Однако Горохов никуда не денется отсюда. Останется под надзором. А вот американец… Американец вполне может деться. Даже больше: очень даже денется, если мы окажемся недостаточно расторопны. А что до Горохова… К вопросу о нем можно вернуться и позже.
Градов молчал. Я видел, как он взвешивает. С одной стороны — принципы, инструкции, желание наказать виновного. С другой — карьера и личное участие в допросе целого агента ЦРУ.
Градов думал долго. Потом наконец выдохнул и кивнул. Кивнул резко, будто отрубил.
— Хорошо. Горохов остаётся под надзором начальника военной части. В данных условиях — начальника заставы. За ним будет установлен тщательный надзор. В случае повторного нарушения — арест немедленно. Покидать заставу — только с санкции следователя. То есть меня.
Он посмотрел не на Чеботарева, а на Зайцева.
— Надеюсь, вы понимаете, товарищ лейтенант, что отвечаете за него головой.
Зайцев кивнул.
— Понимаю.
Градов перевёл взгляд на меня. В глазах его было что-то странное — не злость, не уважение, скорее недоумение. Будто он никак не мог понять, зачем я это сделал.
— Свободны, прапорщик.
Я встал, взял под козырек. Выходя, услышал голос Градова:
— Объявляю перерыв десять минут. Потом допросим подозреваемого. Для формы, так сказать.
Я вышел из КП, притворил за собой дверь. В лицо ударил прохладный вечерний воздух, и я на секунду зажмурился, чувствуя на коже приятную после душной землянки щекотку ветерка.
На плацу никого не было. До боевого расчета еще час. Только часовой маячил у КПП да где-то за оградой залаяла собака. Я сделал несколько шагов в сторону каптерки. Услышал, как вслед за мной из КП принялись выходить остальные.
Я не обратил на это внимания.
— Саня, — внезапно окликнули меня.
Голос Зайцева прозвучал негромко, будто он боялся, что нас услышат. Я обернулся. Он оторвался от остальной группы, быстро огляделся, подошёл ближе. Лицо у него было усталое, под глазами залегли тени, но в движениях чувствовалась какая-то новая, непривычная собранность.