— Чего ждём, Саня? — хрипловато спросил Горохов. — Они наших сожгли. Вон, Качалов дымится до сих пор. Чего мы тут сидим, как мыши под веником?
— А ты не сиди, — тихо сказал я. — Бери ночник и наблюдай.
Горохов пару мгновений помолчал. Потом негромко проговорил:
— Чего? Зачем наблюдать? Если ты сам говоришь, что там лохи сидят, так мы их быстро…
— Наблюдай, — я даже не повернул головы. Смотрел туда, где в темноте угадывались развалины кишлака. Глаза уже привыкли, различали отдельные силуэты — обломки стен, кривые стволы каких-то деревьев, груды камней.
— Нужно понять, где они. Не пытаются ли выйти.
— Так тем более, чего сидеть⁈ Пойдем, сами выбьем, — сказал он, но к ночному прицелу в подсумке потянулся. — Аккуратненько. Не спеша.
— Отчаянный ты, да не там, — проговорил я. — Выполняй приказ.
— Прапор, идти надо, — упирался он. — Зачищать…
— Пойдем туда, — сказал я негромко. — А они по развалинам рассредоточатся, и будем мы их до утра выкуривать. Сколько своих положим?
Горохов засопел. Я кожей чувствовал, как он злится. Как нервно шевелится, вглядываясь в темноту. И все же он поднял ночник. Поднес его к глазам.
— Сидят, — проговорил он. — Кажется, спорят о чем-то.
— Боятся они, — добавил я. — Как крысы в норе. Ты посмотри, у них ни брони, ни пулемётов. Гранат тоже скорее всего нету. Но просто заходить нельзя. Тут нужно действовать умней.
— Да? А по-моему их надо брать. — Горохов опустил прицел, мотнул головой в сторону кишлака. — Слышишь? Орут что-то. Видать, паникуют.
Я прислушался. Оттуда действительно доносились какие-то выкрики — гортанные, злые, но в них не было уверенности. Так орут, когда страшно.
— Жить хотят, — ответил я. — Нам спешить некуда. Давай их еще попугаем. Идея есть.
Горохов недовольно засопел.
— Рубин-2, Рубину-1, — я поднес гарнитуру к губам. Голос в наушнике отдался гулко. — На связь.
— Рубин-1 на связи, — через пару мгновений отозвался Зайцев. — Что там у вас? Пленных нашли? Прием.
— Позже, Рубин-1, — покачал головой я. — Скажи, наблюдаешь выходы из кишлака? Прием.
— Секунду. Сейчас гляну. Жди.
Секунд на десять рация затихла. Время потянулось, как густой деготь.
— Рубин-2, на связь, — отозвался наконец Зайцев.
— Слушаю тебя, Рубин-1.
— Наблюдаю два выхода из кишлака. Южный, к дороге. Его контролирует ваша машина. Есть еще северный. Ведет в степь. Как поняли? Прием.
— Понял хорошо, — кивнул я. — Можете его прострелить? Прием.
— Прострелить? — Горохов глянул на меня. Его глаза белыми пятнами сверкнули в темноте. — На кой черт?
Я проигнорировал его слова, вслушиваясь в статику рации.
— Рубин-2, — ответил Зайцев. Сквозь помехи я расслышал в его голосе удивление. — Правильно я понял? Просишь открыть огонь по северному выходу из кишлака? Так? Прием.
— Так точно, Рубин-1, — я ухмыльнулся, глядя на Горохова. Даже в темноте я видел, как от удивления вытянулось его ширококостное лицо. — Вжарь прям по дороге. Да так, хорошенько. Чтоб все в округе видели. Прием.
— Понял тебя, Рубин-2, — в голосе Зайцева все еще чувствовалось сомнение. — Тогда ждите. Сейчас все будет.
Я ждал. Секунд через десять знакомый, тяжёлый рёв КПВТ разорвал тишину. Очереди шарами трассеров прошили темноту над кишлаком, пули упали где-то вдали, за кишлаком. И в этом грохоте, в этих огненных шарах, мелькнувших в небе, было что-то почти торжественное.
— И на кой ляд нам этот салют? — раздраженно глянул на меня Горохов.
— Тихо. Посмотрим, что сделают дальше, — проговорил я.
Душманы не заставили себя долго ждать. Не успело отгреметь эхо выстрелов, как из темноты донёсся крик.
— Не стреляй, шурави! Стой! — голос молодой, срывающийся, с таким акцентом, что слова едва угадывались. — Не надо стреляй!
Лицо Горохова, казалось, вытянулось еще сильнее.
— Ты… — начал он, но осекся от удивления.
— Теперь они знают, что они под колпаком, — улыбнулся я, взглядываясь в темноту. — Что если попытаются уйти, мы их прострелим. И только что мы это им показали.
Горохов вдруг снова выматерился. Но на этот раз радостно и удивленно:
— Ну ты даешь, прапор, — хмыкнул он. — Эт ты сам придумал? Или где подсмотрел?
— Тихо, — шикнул на него я. — Дай послушать.
— У нас твой пленники, — кричал душман откуда-то из-за дувала, но потом его голос сорвался, перешёл в гортанную скороговорку на дари — злую, отчаянную, походившую на лай пса, которого загнали в угол.
Вдруг я услышал, как по бокам от меня щёлкнули затворы.
— Тихо, огонь не открывать. Всем ждать моего приказа! — громко объявил я.