Градов слушал, не перебивая. Но по лицу его я видел: не нравится ему это. Ох как не нравится. Потому что аргументы были не про чувства, не про дружбу и боевое братство. А про дело. А спорить о том, что принесёт пользу для дела, ему было труднее.
— Вы предлагаете мне вооружить и выпустить подследственного, — сказал он наконец. — Человека, который уже сорвал выполнение приказа, убил языка, напал на старшего по званию и находится в неустойчивом состоянии.
— Я предлагаю, — сказал я спокойно, — взять его под контроль там, где он действительно пригодится. Либо он идёт со мной и находится у меня перед глазами, либо вы оставляете его здесь, на заставе, где он всё равно будет рваться на Колючку. Выбирайте, что для следствия удобнее.
Градов сузил глаза.
— Вы мне угрожаете, товарищ прапорщик?
— Я вас предупреждаю.
Повисла пауза. Горохов рядом со мной стоял напряжённый, как натянутая жила. Даже не дышал, кажется. Только смотрел на Градова так, будто хотел прожечь в нём дырку. Ему бы сейчас, конечно, молчать и не отсвечивать, но это был Горохов. И потому он не выдержал.
— Я не сбегу, товарищ майор, — сказал он хрипло. — Мне бежать некуда. И незачем. Я туда за своим иду. За Фоксом. А не от вас.
— Очень трогательно, — проговорил Градов несколько снисходительно. — Только мне ваши порывы без надобности.
— А мне без надобности ваши бумажки, пока там мой человек! — выпалил Горохов.
Вот тут я уже не выдержал сам. Повернулся к нему и сказал тихо, но так, чтобы дошло:
— Рот закрыл.
Он уставился на меня. В глазах у него мелькнуло настоящее бешенство, потом, под моим взглядом, Горохов быстро остыл. Во взгляде его, уже куда менее наглом, заблестело что-то другое — будто бы стыд. Или, может, осознание, что ещё одно слово — и я сам закрою его в бане. Чтоб неповадно было.
Горохов наконец отвёл взгляд.
Искандаров кашлянул. Негромко. Просто обозначил, что и он тут есть.
— Александр Петрович, — сказал он спокойно. — Мне кажется, товарищ прапорщик рассуждает в высшей степени здраво. Участие Горохова в этом рейде действительно не выглядит излишеством. Скорее — управляемым решением. Под контролем он полезнее, чем взаперти. Тем более если речь идёт о прочёсывании поста в сжатые сроки.
Градов перевёл на него взгляд. Очень нехороший взгляд. Но Искандаров, как и всегда, будто не заметил этого. Стоял себе ровно, руки за спиной, и смотрел на выгоревший остов кухни, словно разговор был о погоде.
— Разумеется, — добавил он, — ответственность за фигуранта должен будет нести командир группы.
А потом глянул на меня.
— Само собой, — сказал я.
Градов хмыкнул.
— Вы что-то слишком охотно берёте на себя ответственность, прапорщик.
— Так служба такая.
Он хотел было ещё что-то сказать, но тут совершенно неожиданно подал голос Чеботарёв.
— Я тоже иду, — сказал он тихо.
Мы все обернулись к нему.
Чеботарёв не поднял головы. Даже сейчас смотрел куда-то в землю. Только губы его шевельнулись снова.
— Я всё ещё начальник заставы. Формально документа о назначении Зайцева ещё нет, да и… — Чеботарёв осёкся, но лишь на краткое мгновение. Потом заговорил ещё тише: — люди были мои. Я обязан идти.
Градов даже растерялся на миг. Настолько это прозвучало… не по-чеботарёвски. Без оправданий. Без мямленья. Без попытки переложить дело на чужие плечи. Просто как факт.
— Вы, товарищ старший лейтенант, — медленно проговорил Градов, — вообще-то отстранены. И отстранены не формально, а очень даже… хм-хм… реально.
— Так точно, — ответил Чеботарёв. — Но местность я знаю. Схему подходов к Колючке — тоже. Где у нас были ориентиры, где сектора наблюдения, где мог пройти противник — я скажу быстрее любого.
Он, наконец, поднял голову. И я увидел, что глаза у него красные. Не от слёз — нет. От бессонницы, дыма, удара, который он сейчас пытался держать внутри.
— И если там лежат мои бойцы, — добавил он, — я хочу видеть это сам.
Градов долго смотрел на него. Потом медленно выдохнул.
— Прямо собрание самоубийц какое-то, — проговорил он.
— Нет, — тихо сказал я, — собрание людей, которым есть зачем идти.
— М-да… — засопел Градов.