Я заметил, как у него сразу изменилось лицо. Ещё минуту назад он был на взводе, злой, дёрганый, а теперь как будто весь подобрался. Глаза у него сощурились, взгляд сделался цепким, рабочим. Даже дышать он стал иначе — тише, короче.
— Ножом, — проговорил он. — И не одним ударом. Били куда придётся. Потом, когда ослаб, перерезали горло.
— Это и так видно, — бросил Хромов сверху.
Горохов даже головы не поднял.
— Да? — спросил он тихо. — Ну так спускайтесь, товарищ капитан. Раз вам всё видно.
Хромов помедлил. Потом всё-таки полез вниз, пыхтя и цепляясь сапогами за торчащие из стен корни. Спрыгнул рядом, глянул на мёртвого и скривился. Не от жалости, конечно. Просто зрелище было неприятное.
Я присел у тела. Осторожно перевернул его за плечо. Душман был уже холодноватый, но не до конца. Значит, времени прошло не так уж много. В руке у него, скрюченной и мёртвой, так и остался зажат кривой самодельный нож.
— Сцепился с нашим, — сказал я.
— Ага, — кивнул Горохов. — И крепко.
Он потянулся к земле, провёл ладонью по песку и пыли у самого тела. Потом нахмурился.
— Темновато, — проговорил он. — Надо бы подсветить.
Хромов немедленно взбрыкнул:
— Ты охренел, старший сержант? Отставить! Какой ещё свет? Нас тут и так, может, с соседнего склона видать…
— Вы чего раскричались, товарищ капитан? — зло проговорил Горохов, не глядя на него. — Вместе с вами нас скорее услышат, чем увидят…
— Горохов, — осадил его я.
Он поморщился, но замолчал. Только зло шмыгнул носом.
— Фонарь есть? — спросил я.
— Ща, — бросил он и уже полез в карман разгрузки. Вытащил свой жучок. Принялся мять его в руке.
Ничего.
— Сука… — выругался он. Покрутил фонарик в руках. Потом стукнул им о ладонь. — Видать, контакты окислились…
— Я же сказал — отставить, — тут же подал голос Хромов. — Иначе раскроем наше местоположение. А потом…
— Товарищ капитан, — сказал я, не повышая голоса, — вы приставлены, чтобы следить за подследственными, а не командовать. Прошу вас заниматься своим делом.
Хромов сухо сплюнул. Потом забубнил себе что-то под нос. Отвернулся.
— Давай, Дима, — сказал я.
Горохов коротко кивнул. Встряхнул «жучок» сильнее, ударил им уже о колено, снова стал мять — и вот фонарь зажужжал. Как-то нехотя засветилась его маленькая лампочка. Свет был тусклым, но пойдёт.
Свет выхватил из темноты землю, стенки, тело, пятна крови и ещё кое-что, чего в полумраке было не разобрать.
Горохов тут же опустился ещё ниже. Он светил не на мертвеца даже, а вокруг. На землю. На бруствер. На вмятины в пыли.
— Вот, — проговорил он. — Здесь они сцепились. Видишь?
Я видел. У самого края окопа пыль была сбита, земля процарапана, будто кто-то вжался сапогами, удерживая вес. Чуть дальше — тёмное пятно крови. И след. Один отчётливый след у кромки.
Горохов подвёл к нему свет.
— Это не этого, — сказал он. — У этого кеды. Спортивная подошва. А тут… Видишь? Яловые.
— Вижу, — подтвердил я.
Я присмотрелся. След был смазанный, но характерный. Наш. Солдатский сапог. Каблук, носок, даже кромка подошвы узнавалась.
У Горохова в голосе вдруг появилось что-то живое. Не радость даже, а жестокая, жадная надежда.
— Он тут был, — сказал он. — Наш тут был. И ушёл сам.
— Или его уводили, — заметил Чеботарёв негромко.
— Нет, — покачал головой Горохов. — Не тут. Тут он стоял. Давил. Смотри — глубина. Значит, опирался крепко. А потом…
Он повёл светом дальше, вдоль стенки окопа, и я вдруг сам увидел цепочку уже слабых, но читаемых отпечатков. Один. Второй. Третий. Вверх по склону, прочь от поста.
В этот момент наверху послышались быстрые шаги, и в окоп спрыгнул Мула с сумкой рации через плечо и мокрыми от пота волосами под панамой.
— Товарищ прапорщик, — проговорил он вполголоса, но торопливо. — Застава на связи.
Я протянул руку. Он передал мне гарнитуру.
— Рубин-1 на связи. Приём, — сказал я тихо.
В динамике зашипело. Потом донёсся голос Зайцева. Глуховатый, напряжённый.
— Рубин-1, это Рубин главный, слышишь меня? Приём.
— Слышу. Приём.
— Ускоряйтесь там. У нас, кажется, в кишлаке какая-то чертовщина начинается. Приём.
Я чуть нахмурился.
— Что у вас там? Приём.
— Не понятно пока. В Чахи-Абе стрельба слышна. Повторяю: в кишлаке стрельба. И зарево какое-то есть. То ли пожар, то ли ещё что. Слишком далеко, не разобрать. Мы не дёргаемся, наблюдаем. Но ты там не копайся до утра, как понял? Приём.
Я молчал секунду. Почувствовал, как Горохов и Чеботарёв смотрят на меня.