Сверху, далеко, за гребнем, бухнуло что-то тяжёлое. Глухо, как кулак по сырому мясу. Ещё одна мина легла где-то на старой позиции. Потом ещё. Шурави всё-таки работали по склону, добивая то место, откуда по ним стреляли люди Шера-Аги меньше двадцати минут назад. Поздно. Шер-Ага увёл своих сразу. Бросил миномёты, бросил всё, что не унести на горбу быстро. И ушёл. Будто знал заранее, сколько у него будет времени.
Юнус стиснул зубы.
— Всё равно повезло, — упрямо пробормотал Фархад. — Если бы они пошли сразу, нам бы пришлось драться.
— А ты хотел? — спросил Юнус.
Фархад не ответил. Только сглотнул и отвернулся.
Жажда сушила рот. Язык прилипал к нёбу. Юнус провёл им по потрескавшейся губе и почувствовал вкус соли и пыли. Воды хотелось так сильно, что от одного воспоминания о фляге свело челюсть. Под языком принялась скапливаться слюна.
Он потянулся было назад, нащупать ремень, и тут же понял — ничего нет. Его фляга осталась ещё у старой стоянки, куда Шер-Ага пришёл за ними. У Рашида была своя, но пустая. У Фархада — одна на троих. Вернее, должна была быть.
— Дай воды, — сказал Юнус, не повышая голоса.
Фархад замер. Потом неловко перевернулся на бок, полез к ремню. Пошарил. Ещё раз. Лицо его медленно изменилось. Вытянулось. Побелело под слоем пыли.
— Я… — начал он.
Юнус уже понял.
— Потерял? — спросил он тихо.
Фархад кивнул. Не сразу. Будто шея у него одеревенела.
— Наверное, когда бежали… Я… Я не заметил…
Рашид тихо пробормотал себе под нос мерзкое проклятье.
Фархад втянул голову в плечи. Втянул так, будто ожидал удара. Или ругани. Но Юнус не стал ни бить, ни кричать. Только устало выдохнул через нос.
— Сиди, — сказал он. — Я возьму у Шера.
Фархад было дёрнулся.
— Не ходи, — шепнул он. — Они… смотрят.
Юнус и сам это знал. Но жажда уже царапала горло так, что стало всё равно.
Он поднялся. Колени на миг подломились, пришлось упереться ладонью о камень. Плечо тут же стрельнуло болью. Он зажмурился. Переждал. Потом выпрямился и пошёл.
Шёл медленно. Не потому, что хотел подкрасться. Просто быстро не получалось. Ноги налились свинцом. Паколь, мокрый от пота и сырого тумана, сидел неудобно. Давил на лоб. Казался лишним, как и автомат, как и весь этот холодный, грязный мир вокруг. Он обошёл валун, спустился на пару шагов ниже и услышал голоса.
Шер-Ага сидел под выступом скалы на расстеленном одеяле. Рядом с ним на корточках устроился один из его людей — сухощавый, жилистый, с вытянутым, словно лошадиным, лицом и реденькой, но длинной бородой. Юнус его не знал. Тот говорил быстро, вполголоса. Шер слушал, щуря глаза, и время от времени коротко кивал.
Юнус уже хотел окликнуть их, но шаг сам собой замедлился. Потом и вовсе остановился. В голосе незнакомца было что-то такое, от чего внутри у Юнуса стало холодно.
— … если американец выкинет что-нибудь снова, — сказал тот, — Махди всё равно заплатит. Он сам обещал. Хоть за женщин, хоть за мальчишек. Сказал — любого товара возьмёт, лишь бы быстро.
Шер-Ага хмыкнул. Низко, довольно.
— Ему теперь деваться некуда, Бахтиёр. Американец убил нашего на глазах у Махди. Прямо при всех. Убил, пока хозяин стоял рядом и ничего не делал. После такого либо платишь, либо ссоришься. А Махди ссориться не хочет. И желает сохранить лицо. Умный жирный боров.
— Странно, что наш главный согласился на его условия, — с некоторым сомнением проговорил моджахед, названный Бахтиёром. — Странно, что не приказал просто прирезать жирдяя. Людей у него мало.
— Карим-баша умный человек, — сказал Шер-Ага. — Аллах наградил его недюжинной мудростью. Он понимает, что так или иначе, с Махди придётся торговать. И Махди тоже понимает, что от нас ему никуда не деться. Купить плохих рабов по цене отменных — приемлемый выход для всех.
Юнус замер. Даже дышать перестал.
Бахтиёр наклонился ближе.
— А если в кишлаке успеют поднять шум? Там же не все старики с женщинами и детьми. Мужчин тоже немало.
Шер-Ага махнул рукой.
— Потому и был обстрел. Пока шурави таращатся на свои холмы и считают мины, наши уже внизу. Кто дёрнется — того прирежут. Кого успеют — свяжут. Потом пригоним в лагерь. Оттуда — к Махди.
У Юнуса что-то тяжёлое шевельнулось в животе. Сначала он даже не понял, что именно почувствовал. Не страх. Не ярость. Что-то гуще. Темнее. Будто внутри него медленно разворачивалась огромная, липкая змея.
И вместе с этим чувством приходило понимание. Никакого джихада во имя Аллаха здесь нет. Нет желания выгнать шурави из этих мест. Есть лишь одно стремление — поправить свои дела за счёт жизней тех, кто живёт в Чахи-Абе.