— Шурави! Это я! Хватит стрелять!
Я замер. Вслушался.
— Я живой! Я у них!
Голос я узнал сразу. Этот хрип, эту манеру растягивать слова я хорошо запомнил. Это был седой душман по имени Абдул-Вахид. Тот самый дух, который был у американцев. Который говорил про Махди. Который видел моего брата.
— Хватит умирать! — продолжил он. — Давайте все уходить!
Глава 3
Голос седого стих, а тишина после него сделалась такой всеобъемлющей, будто все звуки в природе просто перестали существовать.
Я лежал за насыпью и чувствовал, как под ладонью, при каждом движении, шевелится мелкий щебень, как затекает шея от неудобного положения, как въедается в ноздри запах гари и горелого мяса.
Где-то там, в темноте, ждал седой душман. И его нужно было вернуть.
Рядом завозился Горохов. Я слышал его дыхание — нервное, злое, хрипловатое. Он буквально вибрировал от напряжения, как перетянутая стальная струна. Бижоев замер между нами так, будто хотел провалиться сквозь землю. Даже дышать, кажется, перестал.
Я принял решение. Спокойно, холодно. Так, как привык принимать всегда.
— Значит так, — сказал я негромко, но так, чтоб слышали все. — Вынуждаем их сдаться. Возвращаем пленных, остальных берём живьём. Компетентные службы сами разберутся, что с ними делать дальше.
Горохов дёрнулся. Повернул ко мне голову так резко, что у него в шее хрустнуло. Даже в темноте было видно, как округлились его глаза.
— Ты че, прапор? — зло проговорил он. — Они наших сожгли, а ты их — в плен⁈
Он ткнул пальцем в сторону кишлака. Рука у него дрожала — я видел это отчётливо, хотя свет от догорающего БТР падал сбоку, выхватывая только отдельные детали.
— Они не имеют права на жизнь, понял? Не имеют! — Горохов говорил, и с каждым словом голос его становился выше, громче, почти срывался. — Их убивать надо! Всех! Они нелюди! Твари последние, вот они кто!
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается тяжёлая, холодная злость. Злость на Горохова. На этого упрямого, злого, но по-своему честного дурака, который сейчас готов был всё поломать. И тем не менее я быстро взял себя в руки.
— Ты предлагаешь убить пленных? — спросил я спокойно. Даже слишком спокойно. Голос прозвучал ровно, будто мы о погоде говорили.
— А кто сказал, что мы их в плен возьмём? — Горохов подался ко мне всем корпусом, и я почувствовал его дыхание — горячее, с отдающим крепким табаком. — Мы их просто уничтожим. Там, в кишлаке. Зачистим — и всё. Кончай их жалеть, прапор!
— Нет, Дима, — я покачал головой. — Если задачу можно выполнить с минимальной затратой сил и средств, я выполню её с минимальной затратой сил и средств.
Горохов молчал. Но я чувствовал, как он хмурится. Слышал, как гневно сопит. Он смотрел куда-то в сторону, в темноту, и молчал. Но я понимал — он не видит ничего. Не может мыслить рационально. Лишь злость и жажда ярости застелила глаза старшему сержанту.
— Смотри, как будет, Дима, — я заговорил жёстко, чеканя каждое слово. — Они выходят без оружия. Сдаются. И мы их забираем.
Он дёрнул головой, будто от удара. Потом Горохов отвёл взгляд. Засопел, как разъярённый бык, но смолчал. Я услышал, как под его пальцами хрустнуло полимерное цевьё автомата — так он сильно его сжал. Я видел, как он борется сам с собой. Как внутри него что-то ломается.
— И точка, — добавил я жёстко. — Точка. Возражения не принимаются.
Он не ответил. Только сплюнул в сторону и отвернулся. Уставился в темноту.
Я повернулся к Бижоеву.
— Переводи, — сказал я. — Скажи этому Юнусу: либо они выходят с поднятыми руками, отдают пленных и сдаются, либо через пять минут мы причешем кишлак из КПВТ. Выбирать им.
Бижоев сглотнул. Кадык его дёрнулся. Он приподнял голову и прокричал отрывистые, немного гортанно звучавшие слова в темноту. С той стороны поначалу нам ответили тишиной. Потом зазвучали приглушённые расстоянием голоса. Что-то спорили.
Я потянулся к рации. Нажал тангенту.
— Рубин-1, я дал им пять минут. Если не сдадутся — работаем по кишлаку из крупного калибра. Как поняли? Приём.
— Поняли хорошо, — отозвался Зайцев. Потом замолчал, однако в рации тихо шумела тишина. Это значило, что кнопки он не отпустил. Замкомвзвода будто бы засомневался. Спустя пару мгновений спросил: — Рубин-2, думаешь, выйдут? Приём.
— Выйдут, — сказал я в гарнитуру.
В наушнике зашипело, потом голос Зайцева — спокойный, деловитый — ответил мне с каким-то облегчением:
— Понял, Рубин-2. Если что, мы наготове.