— Если у тебя осталось хоть что-то человеческое, — продолжал Юнус, — если в тебе есть хоть немного совести, хоть немного страха перед Аллахом, ты отпустишь их. Они ничего не сделали.
Шер-Ага смотрел на него несколько секунд. Потом вдруг усмехнулся. Не зло даже. Устало.
— Совесть? — переспросил он. — Перед рассветом, в горах, среди камней, когда за спиной шурави, а внизу дело на десятки тысяч афгани? Ты не там ищешь совесть, мальчишка.
Он выпрямился. Повернул голову и что-то коротко сказал одному из своих. Тот подошёл ближе и протянул Шеру автомат. Не его собственный. Другой. С потёртым прикладом и тряпичной лентой у цевья.
У Юнуса внутри всё обмерло.
Вот теперь страх стал совсем простым. Без мыслей. Без слов. Тело ощутило его раньше головы. Он почувствовал это по тому, как сжались кишки, как ослабели ноги, как в горле что-то дёрнулось. Он хотел сглотнуть — и не смог.
Рашид рядом зашептал что-то. Быстро. Наверное, молитву. Фархад заплакал. Не в голос. Просто неровно, судорожно задышал, и из носа потянулась прозрачная сопля, которую он не мог вытереть связанными руками.
Шер-Ага щёлкнул затвором.
— Если бы у меня было время, — сказал он почти лениво, — я бы отрезал вам головы так, чтобы вы успели почувствовать, как умираете.
Он смотрел при этом только на Юнуса. Будто других рядом вообще не существовало.
— Но тебе повезло, мальчишка. Времени у меня нет.
Юнус судорожно вдохнул.
— Они не при чём, — повторил он. Теперь уже тише. Слова цеплялись друг за друга. — Шер… Шер, послушай. Только меня. Только…
Первый выстрел грянул так близко, что у Юнуса на миг пропал слух.
Рашид дёрнулся всем телом. Даже не вскрикнул. Просто будто кто-то резко выбил из него все кости. Он повалился на бок, ударился плечом о землю и остался лежать, поджав ноги.
Юнус уставился на него, не моргая.
Где-то справа заорал Фархад. Высоко, сдавленно. Почти по-бабьи. Сразу же грянул второй выстрел. Фархад качнулся, завалился вперёд, ткнулся лбом в щебёнку и затих, только подошвы его ещё пару раз судорожно скребнули по камням.
У Юнуса стиснуло грудь. Так, будто в неё сунули кулак и провернули.
— Нет… — выдохнул он. Не крикнул. Именно выдохнул. Тихо, беспомощно.
Шер-Ага шагнул к нему ещё ближе.
Теперь между ними оставалось меньше двух шагов. Юнус видел на его куртке пятна старой засохшей грязи. Видел грязь на руках. Видел, как ровно у него поднимается грудь. Ни спешки. Ни дрожи. Ни злости. Ничего.
— Ты сам выбрал свою судьбу, — сказал Шер.
Юнус хотел плюнуть ему в лицо. Честно хотел. Но рот был сухой, слюны не осталось. Вместо этого он только сжал зубы и уставился Шеру в глаза.
В этот миг ему вдруг очень ясно представился Чахи-Аб.
Не весь. Не дома, не двор, не люди. Почему-то только вода в арыке у старой стены. Та самая, мутная, холодная, куда в детстве он совал руки летом. И пыльная тропа между домами. И мать, несущая охапку хвороста. Всё мелькнуло быстро, одним ударом. И так же быстро ушло.
Шер-Ага поднял автомат.
Юнус не успел зажмуриться.
Выстрел ударил его в грудь, как камень из пращи. На миг показалось, будто кто-то с размаху врезал ему кулаком чуть ниже ключицы. Потом внутри стало горячо. Очень горячо. Ноги словно бы исчезли. Земля прыгнула навстречу.
Он упал на бок. Камни ткнулись в щёку. Воздуха не было. Совсем. Он открыл рот, но вдохнуть не смог. Где-то рядом кто-то ходил. Сапоги шуршали по щебню. Голоса стали глухими, далёкими. Как будто из-за стены.
— Быстрее, — сказал Шер-Ага. — Через лес. Обратно к распадку. Здесь не задерживаемся. Нужно успеть, пока на нас не вышли шурави.
Кто-то ответил. Юнус не разобрал слов.
Он лежал и смотрел на камень перед собой. Почему-то именно его он видел особенно отчётливо. Всё остальное расплывалось. Юнус не услышал, как уходили Шер-Ага и его люди. Не услышал, потому что умер.
Мы шли медленно. Медленнее, чем мне хотелось.
После зелёной ракеты и тех выстрелов, что донеслись из леса не так давно, спешка уже не казалась хорошей идеей. Слишком уж всё это походило на чужую игру, правил которой мы пока не понимали.
А в чужую игру, особенно в горах и в темноте, лучше входить с холодной головой. Если, конечно, хочешь из неё выйти живым.
Вёл нас Фокс. Шёл, подволакивая ногу, но все же двигался вперед. Упрямо. На каждом третьем шаге его чуть вело в сторону, и тогда Горохов, шедший рядом, невольно тянул к нему руку. Не хватал, не поддерживал — просто тянул. Сам, кажется, не замечая. Фокс всякий раз руку его стряхивал коротким движением плеча и шёл дальше. Упрямый, как чёрт.