— Это ты начал, — сказал он. — Ну зачем ты к Ливанову полез? Что, не знаешь, какой он, этот Ливанов?
— Да иди ты… — ответил я.
Он посмотрел на меня, потом отвернулся.
Из-за угла вышел наш дед. Вышел так, будто нас и искал. И увидел обоих. Побитых. И как заорет, мол, опять я за своё. Опять мол, побил соседского мальчишку Ваню Ливанова. Мол, родители уважаемые люди в станице, а я себя как шантропа веду. Не чета младшему брату, который молодец и отличник. А я, вы посмотрите, и его в свои делишки втягиваю.
Я уже открыл рот, чтобы оправдаться, по-мальчишески. Перед человеком, которого знал, любил и уважал.
Саша ответил ему раньше:
— Это я всё начал, деда. А Пашка… Пашка на них из-за меня полез. Чтобы заступиться.
Я повернулся к нему. Посмотрел полными удивления глазами. А Сашка на меня не смотрел. Он просто сказал это — и всё.
Дед начал ругать нас обоих.
А мне вдруг стало… спокойно. Как будто так и должно быть.
— Поднимай… Поднимай давай, только аккуратно…
— Падла, кажись, рана у него опять открылась…
— Потом. Сейчас, на раз… два…
Меня подняли.
Мир качнулся. Не вверх — в сторону. Потом ещё. Я не понял, где верх, где низ. Понял только то, что меня несут.
Чьи-то плечи у меня подмышками. Руки под ногами.
Каждый шаг отдавался в боку. Но не болью, а какой-то странной тяжестью. Как будто внутри что-то болталось и тянуло вниз.
— Держится?
— Держится-держится…
— Всё равно… Быстрее надо…
Я услышал голос. Знакомый.
Фокс? Или… нет…
— Не гони… уронишь ещё…
Горохов?
Или Саша?
Я попытался открыть глаза. Не вышло.
Только темнота чуть посветлела — и снова вернулась.
— Я не пойду, Паш, — сказал он. — Уеду я!
— Пойдёшь, — ответил я. — Ты мужик или кто⁈ Значит, пойдёшь!
Мы стояли друг напротив друга. Уже не дети. Уже почти взрослые.
— Не пойду!
— Баран ты, Сашка! — разозлился я на брата, — все ходят, а ты нет⁈ И кем ты станешь⁈ Отбросом⁈ Уклонистом⁈ Кем⁈ Мать с отцом опозоришь⁈
Он молчал.
— Или ты боишься, что убьют⁈ — давил я.
— Ничего я не боюсь! Просто… Просто она не хочет, чтобы я шёл… Понимаешь⁈ Она хочет, чтоб я с ней поехал в Ленинград!
— Да кто она такая, чтобы за тебя решать⁈ Шлендра городская, вот кто!
— Молчи, Паша, — притих он. Глаза его наполнились злостью. Стали такими, какими он на меня еще ни разу не смотрел.
— Ты думаешь, самый умный? — спросил он. — Думаешь, что по-другому никак? Только в армию, а потом в колхоз⁈
— Я думаю, что надо, — сказал я. — Просто надо и всё.
Он сжал зубы. Я видел, как у него ходят желваки под скулами.
— Ты всегда так, — проговорил он сначала тихо, но с каждым словом голос его всё креп и креп, переходя в крик. — Решаешь всё за нас. Будто я и не человек вовсе… А будто палец твой лишний! И всё!
— А ты всегда… — начал я и замолчал.
Он ждал.
Я махнул рукой. Развернулся и ушёл.
Он остался стоять. Не пошёл за мной.
И в этот момент мне стало холодно. Как будто я один остался.
— Стой… стой… остановись…
— Чего?
— Перевязку поправить надо…
Меня опустили. Земля встретила жёстко. В лопатки уперлись камни. Я почувствовал их через одежду. Каждую неровность.
Кто-то полез к боку.
Я не хотел, чтобы рану трогали. Хотел оттолкнуть его, но не смог. Рука сделалась такой тяжелой, будто была отлита из чугуна.
Когда он коснулся — стало светло. На мгновение. Белым светом.
Потом снова темно.
— Скверно выглядит…
— Я вижу… Но непонятно, глубоко ли.
— Пережмём посильней… давай…
— Держись… — сказал кто-то.
Голос был близко. Очень. Я попытался повернуть голову. Не получилось. Но я узнал этот голос. Он принадлежал Саше.
Мы стояли у дороги. Конец лета, вечер. Уже прохладно.
Он молчал. Я тоже. Потом он протянул мне сигарету. Я взял. Не глядя. Он зажёг спичку. Мы прикурили от неё по очереди. Затянулись.
Дым был горький. Но почему-то правильный.
Я спросил:
— Проводил?
Саша не ответил сразу. Помолчал несколько мгновений.
— Она от меня с Мишей Горбачем гуляла.
Я затянулся. Выпустил вонючий дым. Сплюнул.
— Бывает.
Он помедлил еще немного. Потом спросил:
— Ты за мной пришёл?
— Мгм.
— Паш… — замялся он, — я хотел…
— Та ладно.
Саша ничего не сказал. Вздохнул.