Он качнул головой. Потом встал с табурета. Сделал два шага по землянке, остановился у маленького столика, на котором стояла кружка, банка с йодом и лежали бинты. Повернулся ко мне вполоборота.
— Раз уж ты всё равно сам дошёл к этому подвел, скажу прямо, — проговорил он. — Да. Вероятно, группа пойдёт без тебя.
Я ничего не ответил. Даже не нахмурился. Лицо мое ничего. Совершенно ничего не выражало.
— То обстоятельство, что тебя не возьмут, серьезно усложняет дело, Саша. Но… Но нельзя тянуть за собой человека, который будет тормозить отряд. Это риск для всей операции, — продолжал он. — Как бы ты ни хорохорился, Саша, в таком состоянии ты не боец.
Я молчал.
Он, видимо, ждал, что я взорвусь. Или хоть пошлю его. Но я смотрел на него и только чувствовал, как в боку начинает противно ныть, будто сама рана услышала наш разговор и тоже решила напомнить о себе.
— Когда выход? — спросил я.
Он нахмурился. Наверное, ожидал другого.
— Точно не решено. Но скоро.
— Есть новая информация?
— Нет.
Я чуть приподнялся на локте. Бок тут же словно обожгло, но я даже не поморщился. Только дождался, пока перед глазами перестанет все плыть.
Искандаров увидел это движение. Шагнул ко мне.
— Ложись, — сказал он. — Не дури.
— Добейтесь положительного ответа, — проговорил я. — Добейтесь включения задачи по спасению моего брата, как одной из главных, товарищ майор. Ровно так, как мы и договаривались.
Он замер.
— Что?
— Добейтесь этого. Тогда я найду силы идти с вами. Чтобы помочь взять Стоуна.
Взгляд у него сделался тяжёлым. Нет, не злым, не раздраженным и даже не удивленным. Просто тяжёлым. Он смотрел так, будто пытался понять, в бреду я, или серьезно.
— Ты не успеешь восстановиться, — сказал он негромко. — Это не вопрос твоего желания, Саша.
— Это вопрос необходимости, — ответил я.
— Саша…
— Добейтесь, — повторил я. — Если они дадут добро, я пойду. И никого не заторможу.
Он стоял неподвижно. Я видел, как под смуглой кожей у него на скуле едва заметно дёрнулся мускул. Видел, как он смотрит мне в глаза — долго, внимательно, без своей обычной мягкости. Проверяет. Взвешивает.
Я выдержал этот взгляд.
Потому что всё уже решил.
— И как ты собираешься…
— Это мои проблемы, товарищ майор.
Искандаров застыл без движения. Застыл на несколько мгновений, а потом, наконец, кивнул. Один раз.
— Хорошо, — сказал Искандаров. — Я попробую.
Он не обещал. И я это услышал.
Разведчик развернулся и пошёл к двери. Уже у самого выхода задержался на миг, но не обернулся. Потом всё же сказал:
— Я уверен, Саша, ты понимаешь серьезность предприятия. Но… Одно дело — найти в себе злость на один разговор. И совсем другое — найти в себе силы, на поход через горы.
— Это мои проблемы, — повторил я хрипловато.
Он не ничего больше не сказал. Просто вышел.
Дверь за ним закрылась.
Я остался один.
Лежал, смотрел в низкий потолок землянки и понимал простую истину — если я сейчас не встану сам, никто меня ждать не будет.
Но я уже знал, что встану. Знал, как. И прекрасно понимал, какую цену за это, возможно, придется заплатить.
Где то в кишлаке Дашти-Арча
Двор для дорогого товара был устроен с умом.
Высокие глинобитные стены не давали ни тени, ни надежды. Днём они раскалялись так, что от них несло сухим жаром, будто от печи. К вечеру начинали медленно остывать, и тогда из глины тянуло сыростью, старой мочой, прелой овчиной и той особенной затхлостью, какая бывает в местах, где людей держат как скот.
Под навесом у дальней стены лежали тюки с шерстью, стояли корзины и два бочонка с водой. Между ними — четыре низкие двери, ведущие в тесные каморки. На стенах, вбитые в глину и камень, торчали железные кольца. Кольца были потёртые, блестящие от рук и ремней.
Саша давно уже понял: в яму бросают тех, кого не жалко. Сюда сажают тех, за кого хотят выручить хорошую цену.
Его держали в крайней каморке. Не одного — просто отдельно от основной массы, чтобы не смешивать «товар».
Дверь на день оставляли открытой, но на правой ноге всегда сидел короткий кожаный ремень, пропущенный сквозь железное кольцо в стене. Ремень был старый, тёмный от пота и грязи, но крепкий.
На ночь его затягивали плотнее. Днём — чуть слабее, чтобы пленник мог встать, размять ноги, сесть у порога и не затекать совсем уж по-скотски. Дорогой раб должен выглядеть бодро. Махди понимал в таких вещах.
Саша сидел у самой стены, как раз там, где под её основанием темнело небольшое дренажное отверстие. Это был старый водоотвод, наполовину забитый глиной и камнем.