Очень долго.
Потом всё-таки поднял на него глаза.
— Завтра, — сказал он хрипло. — Завтра один из нас уйдёт отсюда отдельно.
У Саши внутри всё сжалось.
— Кто?
Хабиб медленно кивнул в его сторону.
— Ты.
Самад коротко, совсем по-детски выдохнул.
Нур-Мухаммад опустил взгляд и ничего не сказал.
Саша смотрел на старика и чувствовал, как в висках начинает биться кровь. Быстро. Тяжело. Это был не страх — злость, от которой теплеет в затылке и пальцы сами собой сжимаются в кулак.
Отдельно.
Значит, времени больше нет.
Он опустил руку к дренажу. Нащупал камень. Вдавил в него большой палец изо всех сил. Тот с хрустом подался ещё на сантиметр.
Сырой комок глины остался у него под ногтем.
Нужно было что-то решать. Сейчас. Отвечать за всех он не может. Защитить всех при побеге тоже не может. Но может вернуться за ними, когда выберется сам. Вернуться с помощью. Ведь его ищут свои. Совершенно точно ищут. И помогут, если он выйдет на них. И если не погибнет в этих стенах.
— Ночью, — шепнул Саша тихо. — Сегодня ночью
— Что? — встрепенулся было Хабиб.
— Я уйду сегодня ночью, Хабиб. Один.
Старик округлил глаза. Нур-Мухамад уставился на Сашу с изумлением. Самад — с непониманием. Парень либо не расслышал его слов, либо просто не понял.
— Вы правы, — выдохнул Саша, — если что-то пойдет не так, вы не должны гибнуть из-за меня. И если я пойду один, вас не тронут. Вы нужны живыми.
Саша повел по всем троим взглядом. Понизил голос:
— Но клянусь… Клянусь жизнью, я вернусь за вами. И приведу помощь.
На следующий день на ноги я встал только к полудню.
Не потому, что до того не пытался. Пытался. Ещё с утра. Сначала сел на койке, посидел, пока перед глазами не перестало плыть. Потом свесил ноги. Доски пола в землянке показались дальше, чем были на самом деле. А когда попробовал подняться, в боку так нехорошо потянуло, что пришлось снова сесть и выругаться сквозь зубы.
Чума, конечно, был прав. Рана ещё не успела как следует схватиться. Стоило напрячь пресс или просто резко повернуться, как внутри будто бы что-то царапало. Не сильно. Но достаточно, чтобы тело само, без спроса, начинало двигаться осторожнее.
И всё же к полудню я поднялся.
Сначала постоял, упёршись рукой в край койки. Потом сделал шаг. Другой. Мир чуть качнулся, но не упал. Значит — жить можно.
В землянке было тихо. Снаружи доносились обычные заставские звуки: где-то брякнуло железо, кто-то рявкнул на солдата, потом засмеялись. Генератор тарахтел глухо, ровно. День шёл своим чередом. И от этого становилось одновременно и легче, и злее. Легче — потому что жизнь не остановилась. Злее — потому что долг, дела, обязанности, ждали меня за дверьми землянки, а я сидел здесь. Сидел и не мог действовать в полную силу.
Ну ничего, это не на долго…
Я подошёл к тумбочке. Открыл верхний ящик. Немного покопался в барахле — старые бумаги, огрызок карандаша, нитки, чьи-то забытые мыльницы — и нащупал маленькое зеркальце. Круглое, карманное, с потёртой жестяной оправой. Кажется, оно валялось тут ещё с тех времён, когда в землянке квартировал какой-то холёный лейтенант и любил перед бритьём разглядывать свою физиономию.
Я хмыкнул и вернулся к койке.
Сел осторожно. Потом взялся за край повязки на лице.
Ткань отлипала от кожи неприятно. Где-то цепляла за подсохшую кровь, где-то тянула шов. Я морщился, шипел, но всё же снял её и поднёс зеркальце к лицу.
Некоторое время просто смотрел.
Шрам оказался не таким уж страшным. Не во всю щёку и не до самой скулы, как мне сначала чудилось. Просто неровная, тёмная, свежезашитая полоска, тянувшаяся от виска, через бровь, вниз, к щеке. Сейчас, на опухшая, красноватая и очагами синяков тут и там, выглядела она скверно. Кожа вокруг припухла, нитки чёрными стежками стягивали кожу грубо, по-полевому. Красоты там не было никакой. Но глаз цел. Морду не развалило. И на том спасибо.
Я чуть повернул голову. Посмотрел сбоку. Потом с другой стороны.
— Ну всё, — пробормотал я себе под нос. — Наташка с ума сойдёт.
Сказал и сам усмехнулся. Криво, одними губами. Тут же потянуло шов, и усмешка вышла боком. Пришлось перестать.
Я ещё раз поглядел на своё отражение. На чужое, будто бы постаревшее лицо. На припухлую щёку. На светлую, отросшую и загустевшую щетину. На глаз, который смотрел жёстко и как-то не очень по-больничному.
Нет. С таким лицом по лазаретам не валяются.
Я осторожно вернул повязку на место. Повязал, как смог. Не так ровно, как Чума, конечно, но сойдёт. Как раз в этот момент в дверь постучали. Кулаком, по-солдатски.