— Слушайте, — сказал он спустя минуту, уже тише, почти не глядя на меня. — А если за эту вашу траву потом платить придётся? Ну… Просто я слыхал байки про то, что в спецназе и КГБ бывают какие-то таблетки. Вроде как, выпьешь, и потом двое суток можно провести на ногах. Даже воевать. И не устанешь. Но зато потом здоровье сильно портится. Прям капитально.
Я посмотрел вперёд, на серый склон, где меж камней торчали редкие кусты.
— Пойдем проверим тот склон, — сказал я вместо ответа.
Громила повернул голову. Хотел, видать, что-то ещё спросить. Но не спросил.
И правильно сделал. Потому что отвечать подробнее я всё равно не собирался.
На склоне не оказалось ничего интересного, и мы пошли дальше. Через два часа подъёма даже Громила перестал шутить.
Сначала он ещё держался. Пыхтел себе за спиной, переставлял свои здоровенный сапоги по камням. Время от времени бросал даже что-нибудь вполголоса, больше для того, чтобы не тащиться в полном молчании. Но потом разговор у него начал сходить на нет. Только дыхание осталось — тяжёлое, густое, временами даже натужное. Да ещё камни под его подошвами иногда сухо осыпались вниз.
Мы поднялись выше. Застава осталась где-то далеко позади, за холмами и скалами, и уже не слышно было ни мотора, ни голосов, ни смеха. Только ветер тёрся о камень да редкий колючий кустарник шуршал где-то в щелях между валунами.
Солнце било сверху почти отвесно. Воздух стоял сухой, как в раскалённой печи. Горло давно пересохло, язык стал шершавым. Воды мы взяли немного, чтоб не нагружаться, а потому берегли ее.
В боку ныло. Не так, чтобы валиться — нет. Но глубже, чем поначалу.
Я терпел молча.
Громила тоже молчал. До поры.
Где-то справа, далеко внизу, потянуло шакальим воем. Тонко. Протяжно. Словно кто-то провел лезвием по стеклу.
Громила поднял голову.
— Шакалы, — буркнул он. — Распелись, заразы.
Я ничего не сказал. Только на слух прикинул направление. Вой шёл снизу, из каменистой складки между двумя серыми гребнями. Потом он стих.
Мы прошли ещё с полсотни шагов. Тропа тут и тропой-то не была — просто кто-то когда-то ходил по склону, и теперь среди камней угадывалась более удобная линия. Я шёл первым. Не быстро. Ровно так, чтобы хватало дыхания и не распарывало бок. Сзади сухо сопел Громила.
Наконец он не выдержал.
— Товарищ прапорщик, — сказал он, и по голосу было слышно, что начал он издалека не от вежливости, а чтобы самому не показаться нытиком. — А вы уверены, что она тут вообще есть?
— Есть, — ответил я.
— Ага.
Он помолчал.
— И именно тут?
— Именно выше.
— Выше, значит…
Я переступил через длинный плоский камень, примерился и поднялся на уступ. Бок при этом дёрнуло так, что в глазах на секунду потемнело. Я чуть задержался, будто просто выбирал, куда дальше ставить ногу.
Громила влез следом. Посопел у меня за плечом. Потом спросил уже прямее:
— А может, ниже надо было смотреть? Тут же одна сушь да колючки. Какая тут, к чёрту, трава?
— Это не трава, — сказал я.
— Ну куст. Разницы-то.
— Есть разница. Эти кусты растут наверху.
Он снова вздохнул. Тяжело. Почти с обидой.
— Ну может, и есть разница, — буркнул он. — Только я пока вижу, что мы уже который час как козлы по камням скачем. А этого вашего куста всё нет и нет.
Я обернулся. Глянул на Громилу через плечо.
Лицо у него было красное, мокрое от пота. На лбу блестели крупные капли. Грудь под кителем ходила тяжело. Но больше, чем усталость, на физиономии его читалась скука. Плохая, солдатская. Та, что появляется у бойцов, если им не даешь четкой цели.
Он встретил мой взгляд и сразу пожал плечами, мол, я не спорю, я так просто.
— Ещё немного, — сказал я. — Скоро найдем.
— Вы уже десятый раз так говорите.
— Значит, точно найдем.
Громила фыркнул.
— А если её тут вообще нет? — спросил он спустя минуту. — Или ободрали давно. Местные ж тоже не дураки.
— Значит, найдём ее дальше.
— Дальше… — повторил он тоскливо.
Я шёл и слушал не только его, но и себя. Внутри, за рёбрами, всё стало каким-то вязким. Ноги держали, но я чувствовал: если сейчас повернуть назад с пустыми руками, то это значило бы что мы не просто зря потратили время. Тогда зря было и всё остальное. И этот выход. И разговор с Искандаровым. И ложь Чуме. И то, что я вообще встал сегодня с койки.
Нет. Назад я пока не собирался. Потому что знал — рано или поздно я найду ее.
Шакалы взвыли снова. На этот раз ближе.
Громила замолчал сам собой. Остановился. Я тоже замер. Мы оба повернули головы в одну и ту же сторону — влево, к узкой каменистой ложбине, уходившей вниз между двумя осыпями.