— Фигассе, — сдавленно пробормотал Лавров.
— В 1799 году Мальтийский орден рыцарей-иоаннитов передал десницу в Россию, когда император Павел I стал великим магистром ордена, — продолжала удивлять его Светлана. — С тех пор Саломеи, став Соломиными, хранили ее, покуда не перевезли в Югославию… Это здесь.
Соломина-Саломея остановилась, всматриваясь в еле заметные знаки на каменных стенах.
— Только тут можно укрыть десницу, — протараторила она и бросилась в глубину каменных лабиринтов.
— А я ждал золотых статуй, водопадов, — ворчал Лавров, еле поспевая за резвой Саломеей.
Туристы привыкли ходить тут в темноте, как вампиры. От солнца на коже остаются ожоги. От знаний остаются раны. Мысли выжигают клейма на ребрах. В подземелье горят только ночники цвета абсента. Но можно закрепить на лбу маленький фонарик и просто гулять по подземным улицам, не думая ни о чем…
Наконец он нагнал Светлану, которая стояла на коленях прямо в луже воды, скопившейся в каменной цистерне.
— Отдай мне десницу, и я отнесу ее туда, — попросила Саломея, поднимаясь с колен.
Виктор посмотрел на нее испытующе. Есть такая магия — помнить о человеке сквозь время и других людей. Та, первая Саломея, взглянула на Лаврова из зрачков Светланы. Он достал бронзовый тубус и вложил в ее протянутую руку. Она улыбнулась чуть торжествующе, как показалось ему.
— Не урони, Шлема! — произнес он ее имя на иудейский манер.
Саломея молча двинулась вглубь подземных переходов. Прочитать бы известковую кору на камне, как пергамент, как старую рукопись… Сколько пальцев писали новую азбуку в этих изгибах и трещинах? Сколько горя, горечи, гари, пепла и белой муки они запасли? Все перемелется, вырастет новая крепость…
— Есть еще главный завет, — сказала Саломея Лаврову, когда тот догнал ее в очередной раз.
— Какой еще завет? — переспросил тот.
— Я должна остаться здесь навсегда.
— Ты должна стать здесь экскурсоводом? — не понял Виктор.
На глаза Саломеи навернулись слезы, и она двинулась дальше.
— Ты… с ума сошла? — заикаясь от шока, спросил Лавров.
Лавров то ли услышал краем уха какой-то шорох, то ли увидел краем глаза какое-то движение, но остановился и, как хищник, принюхался, прислушался к окружающему пространству.
— Стой там, где стоишь! — приказал ему голос по-русски, и из мрака тени на свет налобного фонарика Лаврова вышел лысый казах Абу Ислям аль-Казаки. Канадский пистолет «Пара Орднанс Р14-15» в правой руке казаха был направлен в живот украинца.
— Послушай меня… — Виктор протянул вперед руки с растопыренными пальцами.
— Отдай руку пророка Яхья! Отдай десницу, если в тебе осталась хоть капля чести!
— Я не убивал Густава Стурена, отравленную чалму мне подсунул сирийский генерал Иссам Захреддин, это он убийца!
— Значит, ты якшался с сирийской политбезопасностью? — прорычал аль-Казаки. — Решил, что ты самый умный, да?
Лавров услышал сдавленный вскрик Саломеи. Судя по всему, ее тоже схватили боевики «Ан-Нусры».
— Захреддин хочет моей смерти, враг твоего врага — твой друг! — мягко, даже заискивающе произнес Виктор.
На лице казаха мелькнула тень заинтересованности.
— Ты знаешь это, верно? Стурен говорил тебе обо мне? У нас с ним было все не так гладко, аль-Казаки. Бывает хорошо, когда после долгих лет разлуки находятся прежние знакомые. Знаешь, жизнь сводит с разными людьми. А потом разводит. Иногда навсегда. И оттого кажется, что и жизни той не было. Потому как свидетелей нет. Но тут появляется человек из прошлого, и прошлое оживает…
«Воспоминания подобны легкой дымке или вовсе незаметны, но как только начинаешь разворачивать их, погружаться в их глубину, появляется и жизнь, и запахи, и чувства, и слова, казалось бы, давно позабытые, сказанные тебе кем-то, кого, как ты думал, уже и не вспомнишь», — подумал аль-Казаки, но вслух произнес недоверчиво:
— Красивые слова под прицелом пистолета?
— Вспомни, что говорил Густав в тот вечер: «Семья, братские узы — вот то оружие, что хранит наши народы». Как ты думаешь, аль-Казаки, пошел бы я на убийство своего товарища, зная, что это так опасно?
Казах задумался, потом дал знак своему приспешнику, чтобы отпустили Саломею.
— Иссам Захреддин хотел твоей смерти, но аль-Джуляни приказал привезти тебя живым, — заявил казах.
— Я стал мешать Захреддину, и он привлек «Шабиху», чтобы не оставить мне шансов. Он боится того, что я могу рассказать про десницу пророка.