Мархатан встретил «Тойоту Такома» скопищем таких же бедуинских палаток, кучами товара на обмен и продажу, верблюдами, козами, толпами людей, одетых в пыльные мешки и замотанных в самые рваные тряпки, какие только можно себе представить. Бедуины-хашимиты прибыли сюда на день раньше — поторговать.
Отец Иеремей осторожно продвигал внедорожник через весь этот хаос, иной раз сигналя надменным верблюдам или упрямым пешеходам, не дававшим проехать. Кто-то грозил ему палкой-погонялкой, кто-то, напротив, приветственно кричал: «Салям!»
— Салям! — приветствовал в ответ отец Иеремей незнакомых ему торговцев.
За лобовым окном передвигались какие-то люди. В жарком мареве плавали их силуэты, изгибы и изломы. Как будто в большом аквариуме в гостиной у великана.
— Почему этот Хамет — твой друг? — вспомнил вдруг Виктор заявление отца Иеремея.
— Хамет был иноком у нас в монастыре Сергия и Бахуса в Маалюле. Потом женился и уехал в Мархатан. Он христианин.
Жители селения Мархатан были похожи на планктон, медленно дрейфующий в базарном океане в надежде сторговать что-то нужное подешевле.
Такие одинаковые дома. Такие разные жизни внутри. Заборы, заборы повсюду. За забором не так страшно. Как в детстве под одеялом. Глинобитная сакля Хамета представляла собой жалкое строение из навоза и палок, во дворе бродило множество кур среди самодельных клеток из прутьев. Гости пристроились в тени финиковой пальмы, произраставшей тут же во дворе. А так-то деревья в Мархатане не росли. Им тут не нравилось.
«Может, земля не плодородная. А может, люди злые».
— Хамет моего возраста, а напоминает дедушку, — заметил Виктор, поглядывая на хозяина дома, выносившего из сакли новенькие крашеные табуреты, приготовленные для продажи. Очень давно Хамет спрятал бутылку гранатового вина для каких-нибудь гостей-христиан. А где спрятал — забыл. Так Хамет не переживал, даже когда потерялась его коза.
— Здесь люди стареют быстро, — пояснил отец Иеремей.
— Просто бедные стареют быстрее богатых, — высказал свое соображение Лавров.
— Я тебе кажусь богатым? — поинтересовался протоиерей.
— По сравнению с ними — да. Ты посмотри, где мы! — обвел руками пространство Лавров, спугнув приблизившихся к ним любопытных коз.
— В моем мире я более несчастен, чем он в своем, — философски отметил отец Иеремей.
Лавров недоуменно покачал головой. Он так и не понял, но не счел нужным углубляться в эту тему и переключил внимание на женщину в черной чадре и никабе, которая вышла из сакли, чтобы развесить выстиранные вещи на веревке, растянутой между кривыми кольями.
— Это его жена? — спросил Виктор.
— Нет, его жена умерла, это его дочь Бат-Шеба, — предположил отец Иеремей. — Но она уже не та, что была когда-то, когда я ее крестил. Это призрак.
В старой сакле скрипели ставни. Хамет мерил шагами комнату, и глинобитный пол под ним тоже скрипел песком времени, который был повсюду. На стенах хижины с фотографий улыбались мертвые.
— Вверху уже нет дороги, исламисты перекрыли ее, но есть еще одна внизу. Они захватили наш город, мы не знали, что делать, — рассказывал Хамет обстоятельства прихода в Мархатан боевиков ИГИЛ.
Появилась женщина с чайником и чашками. Чадры на ней уже не было, но платок-никаб, закрывающий все лицо и оставляющий лишь прорезь для глаз, остался. Когда она подавала чашку с чаем Виктору, то встретилась с ним взглядом, и тот оторопел — на него смотрела Саломея!
— Люди зря говорить не станут — еще одна дурацкая фраза, часто принимаемая за догму. Станут. Только этим и занимаются! — горячился Хамет, рассказывая что-то отцу Иеремею.
Хозяин дома заметил, что его дочь долго возится с чайными чашками.
— Бат-Шеба! — Хамет заставил дочь обратить на себя внимание, потом щелкнул пальцами и указал на дверь.