И начались бесконечные мытарства в поисках десницы. Наконец они обрели ее заново, вот только в Черногорию возвращаться было уже нельзя. Она делает то, что должно, хотя ни от кого вроде бы не зависит. Нигде не найдешь свободу, если клетка внутри тебя. Можешь всю жизнь прожить на одном месте или странствовать, но всегда будешь ощущать в сердце эту пустую и серую несвободу. Душную, вроде бы прозрачную и какую-то даже ненастоящую, но крепко сидящую внутри, словно проросшую и пустившую корни, которые так больно и сложно из себя выдирать. А главное — страшно, ведь никогда не знаешь, что ждет тебя впереди.
Но вот она встретила мужчину. Может, единственного сильного мужчину на своем пути — не только телом, но и духом. С ним не страшно и спокойно, ему веришь, как самой себе. Может быть, этого чувства просили у Господа прихожанки там, в монастыре Пресвятой Богородицы? Кто знает. Но сейчас рядом был мужчина, ради которого она…
«Что это в голову лезет? — одернула себя Светлана. — Ты должна быть сильной и помнить о своей миссии! Ты для этого родилась!»
Прямоугольник инструкции игумена Луки белел в ее пальцах, рассеянный свет из щелей жалюзи падал на «подлинные артефакты», оставляя на стенах причудливые тени. Вьющаяся черная прядь выбилась из копны волос, блестели слезы в больших темных глазах, обрамленных длинными пушистыми ресницами. А внизу с ножки стола хитро поглядывал маленький ангел с облупленным носом.
«Но где же Виктор?» — словно очнулась Светлана.
Проснувшись, она не увидела его рядом с собой и вот уже битый час приводила в порядок свое тело и душу. Но пора… Она спустилась на первый этаж гостиницы к завтраку. Там за столиком кафе ее ждал Лавров.
— Как ты? — спросила Светлана.
— Все хорошо. Правда, в туалете нашего номера есть датчик движения, но свет загорается, только если поднять правую руку вверх. Вот так, как на известной фотографии Фредди Меркьюри, — показал Виктор.
— Ты уже заказал завтрак?
— Да, две порции яичницы с беконом и тосты с конфитюром.
— Чудесно! — обрадовалась девушка. — Что тебе принести, кофе или чай?
Лавров захотел чаю. Светлана вернулась с двумя чашками кипятка и двумя «утопленниками» на ниточках.
— Они не заваривают, — виновато объяснила она.
— Издавна, если чай доставлялся в страну по морю, то жители этой страны называли напиток tea. А если по земле, то chai. Потому что в приморском Фуцзяне говорили te, а в мандаринском Китае — chá. А как назвать чай, если его доставила красавица-сербка?
Но Светлана не услышала шутки Виктора. Она задумалась о Сепфорисе. Во сне она часто видела этот город. Ходила по тихим безлюдным улицам, окутанным предрассветной дымкой. Здесь не слышно грохочущих по асфальту машин, да и самих машин нигде нет. Как нет и асфальта. Вместо него под ногами булыжная мостовая. По обе стороны — высокие каменные дома и множество пальм. Их листья чуть слышно шелестят на ветру, а в кронах оживленно щебечут птицы. Скоро рассвет. Один за другим гаснут фонари, ажурные, словно из сказки. Здесь вообще все как из сказки. И такое же зыбкое, нереальное. Одно неосторожное движение — и все рассыплется в прах, словно и не было вовсе.
Кажется, она кого-то должна здесь встретить. Вот только никак не может вспомнить, кого именно. Кого-то очень хорошо знакомого. Он скоро появится. Обязательно появится.
Она идет дальше. Мимо парка. Мимо роскошных вилл, прячущихся в тени деревьев. Мимо огромного белого дома с колоннами. Мимо серой многоэтажной громады амфитеатра. Мимо пересохшего фонтана…
Постепенно гаснут круглые головки фонарей. Под ногами — большие квадратные светло-серые плиты. Звук ее шагов разносится эхом. В небе кричат чайки. Здесь так же сонно и безмолвно. Нет ни души.
И вот где-то далеко впереди раздаются сначала неясные, а потом все более отчетливые шаги. Из тумана выступает темный расплывчатый силуэт. Он постепенно приближается, и вскоре уже можно различить высокую фигуру в плаще из верблюжьего волоса. Саломея замирает в ожидании. Сердце ее начинает биться сильнее в предвкушении долгожданной встречи. Он все ближе. Она уже различает кожаный пояс на его чреслах. Еще немного — и она сможет разглядеть его лицо. Кажется, все вокруг тоже замирает вместе с ней. Даже ветер стихает. Проходят бесконечные томительные мгновения. И она уже как будто смутно видит черты его лица… Но вдруг они расплываются. Человек в одеяниях из верблюжьего волоса постепенно растворяется в воздухе вместе с небом и самим городом. Она бежит за ним, а он разворачивается и уходит все дальше. Наконец, в тумане остается белеть лишь остов потухшего фонаря. Отовсюду наплывают знакомые, резкие и такие ненавистные звуки реальности. И она просыпается…