Через час ее и Лену Вишнякову вызвали к Кардову.
— Что вы натворили, товарищ инструктор? Вы заняли место курсанта. Вы понимаете, что вы натворили?
— Меня отобрали? — спросила она, замирая от счастливого предчувствия.
Его смуглое лицо совсем потемнело.
— Да. Но одного из лучших инструкторов не отпущу.
И размашисто вычеркнул ее фамилию из списка.
— Что вы делаете? — закричала она. — Вас самого не отпускают, и вы должны понять своих подчиненных!
От неожиданности он даже выронил трубку. Встал.
— Товарищ Вишнякова, вы у нас комсорг. Ваше мнение?
— Я согласна с Восковой, товарищ начальник.
Вошли Скалодуб и Арбатов.
— Черт знает что, — сказал Кардов. — Теперь придется конфликтовать со штабом. Они затребовали Воскову. Но вы слышали, что я решил, и я не отменю свой приказ. Товарищ старший лейтенант, научите своих людей дисциплине.
Скалодуб козырнул и вышел. Девушки последовали за ним.
— Курсант Воскова, — приказал Скалодуб. — Сутки ареста за обман командования. Повторите приказание.
Она повторила.
— А вы, Вишнякова, комсорг, — поучительно заметил он, — и мы с вас спросим за покрывательство по другой линии.
— Вы извините, товарищ старший лейтенант, — отрезала Лена, — но я хочу служить своей Родине одинаково по всем линиям и различия между ними не делаю.
Когда Кардов узнал, что Сильва посажена на гауптвахту, как курсанты называли маленькую угловую комнату, он вскипел:
— За что вы ее наказали, старший лейтенант? За патриотизм?
— Да вы же сами… — Скалодуб растерялся.
— Что я сам? Что я сам? Я ее не отпустил в преисподнюю, в тыл к гитлеровцам, где гибнут другие. Потому что она отлично учит. Она инструктор по призванию, понимаете? И тем не менее правы не мы, а она. Словом, отмените свое приказание.
Они сидели молча друг против друга. Кардов вздохнул:
— Ну и характер у вас, Воскова.
Упрямо попросила:
— Отпустите.
— Не имею права. Между прочим, из вашего взвода отобрали пятерых радистов. Я даже заготовил приказ о премировании вас пачкой махорки и ста граммами спирта.
— Спасибо. Хотя я не пью и не курю.
— Знаю. Мальчики вас за это угостят шоколадкой. Но приказ зачитаем через недельку.
— А вы не боитесь, — наконец улыбнулась, — что за эту недельку я окажусь далеко-далеко?
— Не дурите, Воскова. Придет и ваше время.
Она вернулась в «кубрик», когда все уже спали. На своей койке нашла подарки девочек: плюшевый медвежонок, набор еще довоенных конвертов и томик стихов Анны Ахматовой. Наверно, от Ленки узнали, что она помешана на стихах.
«А что за окном? Моросит… Девочки спят сладко. И те пятеро, которые сегодня нырнут в ночь, как в пуховую перинку. А я остаюсь здесь».
И в дневник легла еще одна лирическая исповедь:
«Мрачные непрошеные тучи равнодушно застилают сиявшее небо… Влажная листва топорщит мокрым блеском всю поверхность, стволы деревьев намокают тушью, садовые скамьи теряют прежний лирический уют. Погода, как незнакомая музыка, невольно заставляет прислушиваться к шорохам где-то в глубине души, достаточно явственным, чтобы их уловить, и слишком неуловимым, чтобы — осмыслить.
Среди этого размазанного, но сладкого лирического хаоса вдруг ощущаешь непобедимое и давящее желание сделать что-то большое, нужное…»
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.
«СЕСТРОРЕЦКАЯ РЕСПУБЛИКА»
ВЫХОДИТ НА ШТУРМ
Их, семерых, действительно освободили из тюрьмы сестроречане.
Правда, начальник тюрьмы на другой же день сообщил арестованным, что их задержали лишь «во избежание кровопролития» и имеется циркуляр министра отправить членов завкома обратно на завод. О мощной забастовке сестроречан с требованием немедленно освободить их товарищей и паническом рапорте начальника завода в Главное артиллерийское управление о резком падении выпуска винтовок, которые позарез в это тревожное время требовал Керенский, он умолчал. Как и о том, что Гвоздев вместо ожидаемой награды за усердие получил на память от генерала Верховского ироническую фразу: «Направляя вас, капитан, в Сестрорецк, Александр Федорович надеялся ослабить в низах страсти, а отнюдь не воспламенить их. Доставленные вами кухонные ножи, видимо, заинтересуют ресторанную прислугу».
Семена и его товарищей дожидалась у ворот Крестов делегация рабочих. Начальник тюрьмы лично открыл перед рабочими калитку.
Завком напоминал военный штаб. Ежедневно сюда приезжали делегаты: путиловцы, лесснеровцы, матросы Кронштадта.