— Согласно вашему указанию, лазутчик запеленгован.
Каждый день Сильва восстанавливала в памяти разговор с членом Военного Совета, пока, наконец, не сказала себе: «Забыли обо мне. Или некогда. Или отказ. Все равно нужно добиваться».
Школа готовила вечер отдыха. Лена и Сильва сочинили смешные куплеты и сценки о курсантской жизни. В разгар репетиции вошел Кардов.
— Концерт сдвигается, — объявил он. — Прибыл полковник для отбора. Разойтись по взводам.
Сильвины ученики входили к проверяющему одними из первых.
Полковник Сильву узнал, поздоровался, спросил:
— Экзаменоваться сегодня не будем?
Подумала: «Спросил без всякого интереса. Забыли».
— Да нет уж, товарищ полковник. Обжегшись на молоке, не дуть же на воду.
Полковник посмотрел уже внимательнее, не без иронии. Потом ее вызвал Кардов. Показал список «счастливчиков». Ее фамилия значилась первой.
— Опять вычеркнете? — произнесла механически, без всякого раздражения, как если бы утверждала, что снег белый.
— Прощайте, инструктор Воскова! — сказал он с сожалением в голосе. — Вы прорвались.
— Вы шутите, Алексей Константинович? — У нее даже дыхание перехватило. — Значит, там… доверили?
— Прощайте, а лучше до свидания, — грустно закончил он. — Мы все будем помнить вас.
Она ушла от него в смятении. Спустилась по «парадному трапу», забыла ответить на приветствие часовых, выскочила на набережную, села на поваленное дерево и стала пристально следить, как лунный свет разливается по мерцающей невской воде. Хотелось смеяться, петь, писать стихи, и вдруг возникли смутные очертания строф, которые потом сохранит дневник.
Хрустнул камешек под ногой и покатился вниз. Подошла и присела рядом Лена.
— С кем ты беседовала?
— Сама с собой. Как хорошо, что ты пришла, Леночка. Милая моя, хорошая. Как же я без тебя буду?
Долго-долго они молчали. Потом Лена сказала:
— Если письма придут от Ивана Михайловича или Володи, я их перешлю к тебе на Кронверкскую…
— Хорошо. Только от Володи писем уже давным-давно нет. Наверно, перевели его в часть, откуда не пишут. Компот форменный у нас с ним получается.
Когда утром девушки проснулись, Сильвина койка уже была аккуратно застелена.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ.
КОМИССАР ПРОДОВОЛЬСТВИЯ
Высказав впервые эту идею в Петроградском губисполкоме, Восков наткнулся на бешеное сопротивление эсеров.
— Так вам и отдадут кулачки хлебушка! — издевательски пророчили они. — Или с пушечками поедете на хутора?
И вот теперь комиссар продовольствия Союза коммун Северной области, в которую входили восемь самых голодных губерний, решил осуществить свое давнее намерение.
Он не успел еще обосноваться в своем маленьком кабинете на Адмиралтейской набережной, как эсеры принялись уговаривать его срочно выступить на крестьянском митинге в Тихвине. Они хорошо знали, что там подняли голову кулаки. Они были уверены, что Воскова ждет полный провал. А Восков отправился в Тихвин без всякой охраны, взяв с собой всего одного молодого рабочего.
— Семен Петрович, — говорил ему в дороге парень, — я нехорошие разговоры слышал. Нас там могут кокнуть.
— Мы, Левушка, народ ученый, — отшутился Восков. — Не сразу в лагерь врагов сунемся. Прежде у друзей побываем. Кроме того, тебя Львом нарекли — цени!
Он выступал по дороге на многих маленьких станциях. Он напоминал крестьянам, что Россия разорвана на части интервентами, что от нее временно отрезана Сибирь.
— Дело сейчас в вас самих, братцы, — пояснял он. — Помогите собрать излишки у кулаков и спекулянтов. Ленин все время напоминает: «контроль» и «учет». В этом сейчас наше спасение.
В Тихвин Восков приехал не один: десятки молодых парней стали его добровольными помощниками и агитаторами.
— Почему тебя любят мужики? — завистливо спрашивал Лев.
— Любовь, Левушка, должна быть взаимной, — отвечал Семен. — Говори людям правду, и они ее оценят.
На крестьянском собрании в Тихвине председательствовал эсер. Слово предоставляли и эсерам, и анархистам, и кулачью, но только не сторонникам Ленина. Наслушавшись их вволю, человек в рабочей куртке и кепке забрался на крышу у чайной и громко крикнул: