— Дед, говорите, немец, фройлен? Подарки имели от него?
— Только однажды… В посылочке лежали сласти, плюшевые зверюшки и…
— Неправдоподобно, фройлен. Немцы практичны. Старик мог прислать отрез на юбку, даже поношенные тапки. А зверюшки, да еще во множественном числе… А что, фройлен, не желаете ли в гестапо переводчиком?
— Я… я… недостаточно знаю язык.
— Научим, фройлен.
— Я хотела бы продолжить образование.
— Эту честь у нас надо заслужить, фройлен, — так вам скажут.
— Я боюсь допросов, я нервная…
— Это уже лучше, фройлен. Только поделикатнее бы: «После суда над отцом я сама не своя на допросах…»
Он устал, закрыл глаза. Сильва тихо вышла из палатки. Да, век живи — два века учись…
— Воскова, вас вызывают!
— Есть!
Ее знакомят с совсем юным парнишкой. Он только что оттуда.
— Здравствуй. Как, была уже на задании?
— Все держат здесь.
— Это тоже нужно. Значит, инструктор ты классный. Слушай, меня просили рассказать, где я рацию устанавливал. Раз у хозяйки в подполье, раз в стог сена влез, а один раз пришлось даже на бадье в колодец спуститься…
В городок они возвращаются с Мариной вместе.
— Почему мы сегодня такие молчальники-отшельники?
— Скажи прямо: меня когда-нибудь пошлют в дело?
— Тебя готовят не просто к высадке в тыл, не просто к бою. И твои бесчисленные рапорты, дружок, для понимающих людей звучат наивно.
— Так и война кончится.
— Дай-то бог!
Они проезжают села, города, снова села, — Сильва приглядывается, запоминает характерные здания, пейзажи, людей. «Проходя по единственному Боровичскому мосту, — напоминает она Лене, — представляю, что шагаю по бесконечно дорогому Кировскому мосту. Это для меня теперь прекрасная сказка, которую я заставлю сделаться счастливой явью».
А явь пока что голосами инструкторов приказывает:
— Воскова! На метание гранаты!
— Воскова, ваш выход на связь!
Воспоминания и письма помогают ждать и надеяться. Но письма вдруг прервались. Замолчали Лена, Иван Михайлович, скупыми строками стала отделываться мать. Случайность или что-то стряслось?
«Пишите правду, я жду правду».
И чтобы сгладить остроту ожидания, она посылает маме свои стихи о родном городе.
Подписалась: «Твоя дочь. 29 сентября 1943 г.»
Только о городе ли получились стихи?
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ.
НИ ШАГУ НАЗАД!
Сальму Ивановну разбудила тишина. Не сновали по коридорам курьеры, не слышался лязг затворов, не передавалось от бойца к бойцу: «К начдиву!», «К военкому!». Она вскочила с парты, на которой вздремнула, найдя пустой класс; вдела руки в кожанку, выбралась в коридор. Пусто было в соседних комнатах, где еще два часа назад политотдельцы горячо спорили у двухверстки, пустовала учительская с оборванными телефонными проводами. И только очутившись во дворе, откуда выезжали повозки, на ходу принимая связных бойцов, она догадалась, что в город ворвались белые.
Только несколько часов назад они прибыли с Семеном в Орел, получив в Серпухове, в штабе Южного фронта, назначение: он — военкомом Девятой стрелковой, она — в эту же дивизию на политработу. Вместе с ними получили назначение десятки коммунистов, командированные Петроградом, Москвой, Тулой на борьбу с Деникиным. Все понимали — момент критический. Деникинцы рвались к столице. Командующий белой армией Май-Маевский заявил, что его люди войдут в Москву не позднее декабря. 20 сентября пал Курск, 6 октября — Воронеж. Орел и Тула оказались в угрожающем положении.
Попав к вечеру в Орел, который держала Девятая стрелковая, Семен и Сальма сразу поняли, что до порядка здесь далеко, между полками нет связи, никто толком не знает, где штадив, где подив. Наконец они обнаружили школу, в которой еще сидели работники политотдела и единственный оперативный сотрудник штаба, с отчаяньем вопрошавший каждого нового человека: «Из какой бригады? Где она?» Войдя в комнату, где собралось несколько инструкторов политотдела, Восков громко сказал: