— Вы шутите, ладно, я это оценил. Люблю чувство юмора. Полезная вещь, — говорит Тед Уинстон. — Но вот чему я научился в вашем возрасте, Прайс. Научился от Чжоу Энлая, китайского премьера. Я был тогда зеленым, Прайс — зеленым-презеленым. Я кой-чего повидал во Вьетнаме, но все равно оставался юнцом. От того, что видел, как умирают мужчины, сам не становишься одним из них. Меня этому крепко научили. Ну, так или иначе, я приехал в Пекин, следом за Никсоном, в Пекине тогда, знаете, очень серьезный был момент, большие события. — Уинстон снова звякает стаканом, щелкает и показывает на бармена. — На минуту я остался наедине с самим Чжоу. Обворожительный дьявол. Но пахло от него жасмином — страннейшая штука, никогда этого не забуду. Обворожительный дьявол, а я не падкий в этом плане, хочу подчеркнуть в настоящий момент. В любом случае, отвечая на один из моих вопросов, премьер уставился на меня этими своими маленькими глазками. Знаете, когда хотят, они могут тяжелым взглядом проткнуть вас насквозь, такие люди. Сильным хватит просто на тебя поглядеть. А как еще вы объясните, что миллиард народу не скинул коммунистов в прошлом году, а? В общем, премьер объяснил мне, что китайский иероглиф — слышали, нет? — китайский иероглиф «возможность» состоит из двух иероглифов, в последовательности — карлик и великан, в таком порядке. Карлик становится великаном. Понимаете? Вот что такое возможность. Во всяком случае, так это видят китайцы, и я думаю, они знают толк. Волшебные маленькие ублюдки.
Телевизор повторяет известия получасовой и часовой давности, и поскольку на войне нет серьезных изменений, те же самые корреспонденты выдают те же самые репортажи из Багдада, Вашингтона, Кувейта и откуда угодно еще. «Но в Брюсселе стало ясно одно: разрешения кризиса не видно».
— И не говори, — подтверждает Тед. — Никак не видно. Разрешения этого чертова кризиса нам никак, черт возьми, пока не увидать.
Дзын-дзынь, щелк-щелк, весло.
— Давно вы при стране? Знаете душу этого места?
— Не знаю, но морепродуктам в стране без морского побережья лучше не доверять.
Уинстон кивает, как будто получил ответ, которого ждал.
— Вам надо влезть в шкуру этих людей. Вот что я бы делал на вашем месте. Эту страну требуется объяснить прямо сейчас, прямо в этот чертов момент, тем более, вы сидите в ложе. Хватайте эту нацию. Трясите ее. Рассмотрите к чертовой матери в каждом ракурсе Если будете писать о том, что знаете — и только об этом, — сможете лепить эту страну. Люди будут рассчитывать на нас — лично на вас, Джон, — что мы придадим смысл бессмысленному миру. Что это значит для вас?
— Виноват, а что это значит для меня?
— Из карлика в великана. Помните! Из карлика в великана.
Две пергидрольные шлюшки подсаживаются справа к Теду и на быстром мелодичном венгерском говорят с барменом. Запах духов затапливает все, и Джон благоразумно прячет нос в пустом стакане.
— Я чую в вас много от себя, — говорит Уинстон Джону. — Оставь метку, и большие мальчики придут и позовут Так оно и идет. Возможность.
— Насколько понимают в эмирате Дубай, — говорит молодая женщина на фоне черных железных ворот, обрамленных по бокам пальмами и камерами наблюдения, — остается только ждать. В настоящий момент у нас только догадки, сплошные догадки. Жителям Дубай остается только ждать. Только сидеть и ждать. А дальше? Пока еще об этом слишком рано говорить, но есть опасение, что это продлится не очень долго. Вам слово, Лу.
Бармен осторожно облизывает указательный палец и берется пересчитывать толстую пачку денег, которую ему передали потаскушки, выкладывая отдельные стопки из каждой новой валюты, которая ему попадается, хлопая время от времени по кнопкам маленького калькулятора и неуклюже делая пометки карандашом в левой руке, изредка задавая угрожающе-недоверчивые вопросы. Тед Уинстон страдает от временного одиночества.
Джон оставляет форинты на стойке и поднимается Репор тер жмет ему руку, не вставая. Стискивает зубы и несколько раз подряд моргает.
— Такая удача познакомиться с вами, Джим. Завтра позвоните мне сюда. Я здесь пробуду неделю.
Еще слишком рано возвращаться к жене и ребенку, и Джон оказывается у знакомого рояля. Он говорит с Надей почти бессвязно, прыгая по волнам скользких синапсов: злополучная помолвка его невыносимого брата, подруга-художница, которая слишком много работает, напыщенный пьянчуга-журналист, вечные Эмилические загадки, помощь, которой просит от него Чарлз, а он не уверен, что хочет…
— Имре Хорват? — перебивает Надя рассказ о смутных колебательных колебаниях насчет Чарлзовой затеи. — Правда? Твой друг делает бизнес с Имре Хорватом? Я знала кое-какого Имре Хорвата Он был изрядный плут, сказала бы я.