– Значит, разобрали малышню по семьям, – кивнул Старцев. – Так вот, всю весну и лето их кормили и одевали. Одеты чисто, во всё целое, щекастые, сытые… Причём сам Бредли любит рассуждать о выгоде и невыгоде.
– Благотворительностью не занимаюсь, – Аристов попытался передать интонацию Джонатана.
– Во-во, – закивал Старцев. – Его любимая фраза.
– Ещё что, Гена?
– Интересно, давай.
– Ну что. Меня накормили ленчем и обедом, напоили коктейлями.
– И где была трапеза?
– В их домике. Понимаете, есть там маленький домик. По моим прикидкам, на две комнаты. Там они и живут. А у остальных… комнаты в рабском бараке, выгородки, по-местному.
– Понятно, – кивнул Гольцев.
– А угощали тебя чем?
– Замечательно угощали, – рассмеялся Старцев. – На ленч были обычная простая каша, пресные лепёшки и обычный кофе. А к лепёшкам… паштет из гусиной печёнки, хорошие шпроты, пикантная телятина в желе, что-то остро-маринованное… Всё из консервных банок.
– Однако! – протянул Золотарёв. – Совсем интересно.
– А на обед?
– Примерно то же сочетание очень простых, полурабских, я бы сказал, блюд с деликатесными консервами. Посуда… сборная солянка из уцелевшего.
– А коктейли?
– Очень вкусные, очень… своеобразные и практически безалкогольные. Делают они их оба мастерски. Как скажи, учились на барменов специально.
– Не исключено, – задумчиво сказал Спиноза. – Ну что, в самом деле, интересно. Думаю, можно подбить итог, – Золотарёв кивнул. – Нужно отступить. Ни Бредли, ни Трейси мы не возьмём.
– Ни в лоб, ни с боков, – кивнул Гольцев.
– Правда, – Спиноза улыбнулся, – есть ещё эти два пастуха. Спальник и лагерник. Но где их искать?
– Лагерник? – переспросил Бурлаков.
– По косвенным данным, – твёрдо ответил Спиноза, – да.
– Но два контраргумента, – так же твёрдо сказал Аристов. – Это здоровая психика у парня – раз. А она здоровая. Я говорил с этим Левине. Он помнит обоих пастухов. В имении они были недолго. Два или три дня в начале, потом ушли со стадом, и столько же в конце, когда привели в имение лошадей из Бифпита и ждали расчёта.
– Ну, и что он о них говорит?
– Хорошо говорит. Его они не обижали. Оба работящие, дело себе сами находили. Индеец постарше, сдержанный, а белый как мальчишка, балагур, остряк, заводила. Любитель поесть, приударить за девчонкой. Живёт весело.
– А… особенности какой он не назвал? – с надеждой спросил Золотарёв. – Ну, приметы?
– Приметы? Светловолосый, голубоглазый, ну, что ещё? Чай любит больше кофе. Заваривал себе чай сам и всех угощал.
– Точно! – встрепенулся Гольцев. – Меня они тоже чаем угощали. Трейси-то чай явно из вежливости пил, а парни им от души наливались.
– Индеец-раб с чаем раньше познакомиться никак не мог, – рассуждая, сказал Спиноза. – Инициатор чаепития не он.
– Да, – кивнул Аристов. – Все наши парни с чаем столкнулись в госпитале, некоторые его до сих пор «русским кофе» называют.
– Любят чай?
– По-разному. Есть один, так он чай из принципа пьёт, в память о русском сержанте, который его спас. Ещё некоторые видят в чае символ свободы, а для большинства главное – сытость, а вкус неважен.
– Любит чай, – задумчиво сказал Новиков.
– Да, – кивнула Шурочка. – И крутился у нашего дома, а у нас информация утекала. Так что он знает русский. Но вроде мы об этом уже говорили?
– Да, но тогда не договорили, – Гольцев приподнял и поставил на стол, пристукнув, свой стакан. – Парень русский. Всё сходится.
– Да, – Спиноза с улыбкой покачал головой. – Непротиворечиво.
– С ума сойти! – вырвалось у Старцева. – И мне ведь говорили, ну, наши шофёры, с которыми он играл. Что парень, ну, совсем нашенский. Значит, вот оно что.
– Сколько ему лет? – тихо спросил Бурлаков.
– Лет двадцать мы определили, но очень примерно, по косвенным, – ответила Шурочка. – А что? Что с вами? Игорь Александрович?
Бурлаков сидел, закрыв лицо ладонями. И на вопрос Шурочки он ответил, не убирая рук.
– Я нашёл в архиве СБ своё дело и дело семьи. Их всех, жену и детей, арестовали в сто одиннадцатом, десять лет назад. Жену и дочерей убили на допросах, а сына… его отправили в спецприют, для перевоспитания. И через два года… как неисправимого… в лагерь. Сейчас… моему Серёже… ему двадцать лет… было бы. Он был светленьким, белоголовым… – он замолчал.
Наступила долгая, мучительная тишина. Никто не решался заговорить. Лагерник, двадцать лет, русский, светловолосый…
– Это слишком… – Золотарёв оборвал фразу.