– Здравствуйте. Проходите, садитесь, – он показал на стулья перед столом. – Пожалуйста, поподробнее.
Женя села и достала из сумочки пакет с документами. Эркин вытащил свои справки и сел на другой стул. Алиса стояла рядом с Женей, строго разглядывая офицера.
– Я вас слушаю.
Рассел мерно покачивался в такт вагонным толчкам. Маленькое двухместное купе, мягкий кожаный диван, за отмытым до прозрачности окном мирный осенний пейзаж. Всё как когда-то…
…– Я рад, что ты становишься самостоятельным, – отец, сидя напротив, смотрит на него насмешливо блестящими глазами. – Не скажу, что одобряю твой выбор. Но всё равно, рад.
– За меня или за себя? Что наконец избавился от такой обузы.
– Обузы? Да, ты прав. Мне теперь будет легче.
– И ты наконец женишься, – усмехается он.
– Это не твоя проблема, Рассел. Я оплачиваю твоё обучение…
– Начну работать, верну, – перебивает он отца. – Мы об этом уже говорили. Не беспокойся, я проживу.
– С чего ты взял, что я беспокоюсь? – отец подчёркнуто удивлённо пожимает плечами. – У меня свои проблемы, у тебя свои. И не надо смешивать. Разумеется, ты можешь приезжать на каникулы и праздники.
– Я предупрежу о возникновении такого желания. Не думаю, что оно скоро появится.
– Меня это устраивает, – кивает отец.
И молчание. Стук колёс, плавное покачивание и летящая за окном земля.
– Ты сейчас в столицу?
– Нет. В Русскую зону. Там выявлено много помесей, хочу посмотреть контингент.
– Не мелко для тебя, отец? Это работа надзирателя.
– Не дерзи. Сортировку надзирателю не поручают. Невыгодно. Тем более для отбора племенного материала, – отец задумчиво глядит в окно, усмехается. – В университетском городке студенток мало и Паласа нет, тебе придётся ездить…
– Я слишком хорошо знаю, – опять перебивает он, – как они делаются, чтобы меня это привлекало.
Взгляд отца становится жёстким.
– Ты не должен выделяться. Будь как все.
– Да, я знаю, – он повторяет привычные отцовские слова. – Бравада неуместна.
– И невыгодна, – отрезает отец…
…Рассел развернул газету. «Вестник Джексонвилла». Глупая провинциальная болтовня. Ладно – остановил он себя – не заводись. Всё равно её никто не читает, только объявления. А вкладыш комиксов для цветных, как и предсказывал Хьюго, пользуется успехом только у белых дураков. В купе он один, прикрываться газетой не от кого. Сиди, смотри в окно и вспоминай…
…– Я не понимаю твоего беспокойства.
– Отец, война проиграна.
Отец пожимает плечами. Они сидят в холле у камина в глубоких уютных креслах. Коричневые с вытканным узором шторы прикрывают светомаскировку на окнах, от камина мягкий приятно-красный свет.
– Я не вижу причин для беспокойства.
– Отец, из-за чего мы воевали с русскими? Все эти территориальные споры и претензии – чепуха. Они против рабства. И победив, они освободят рабов. Питомники, распределители, Паласы… ничего этого не будет.
– И тебя это волнует?
– А тебя нет?
И снова пожатие плечами.
– Конечно, мне жаль, что моя работа… так закончится. Но…я начну другую. Я решал и решил одну проблему. Теперь буду решать другую.
– Реабилитации?! – догадывается он.
– Да. Я всё рассчитал, Рассел. Я делал спальников и… не будем вдаваться в детали, и тогда мне давали всё. Давала Империя, потому что ей были нужны спальники и многое другое, что мог дать только я. Русским не нужны спальники. И уже они мне дадут всё. Для моей новой работы. Я решу проблему реабилитации, Рассел. И русским будут нужны и другие мои работы. Но поговорим о спальниках, – отец отхлёбывает коньяк и улыбается. – Нет, Рассел. Я нужен. Я один знаю весь процесс, рецептуру, методику… Мне нечего бояться русских. И не четыре спальника, а все Паласы будут в моём распоряжении. Это будет большая интересная работа. А попутно продолжатся те, другие, которые нужны всем и всегда. Разумеется, – отец подмигивает ему, – тебе найдётся место.
– Облучение необратимо.
– Необратима только смерть, Рассел. И то… пока я не брался за эту проблему. Но потом… посмотрим…
…Рассел скомкал газету, открыл окно и выбросил комок. Ворвавшийся ветер ударил его по лицу. Он закрыл окно и сел на своё место. Что толку в этих воспоминаниях? Как и в любых других. Смерть необратима. А вон и Гатрингс на горизонте.
Бумаг было много. Анкеты, заявления, ещё что-то. Сидя за столом у стены, Женя писала, писала и писала. То сверяясь со своей метрикой, то шёпотом спрашивая Эркина. А он словно впал в какое-то оцепенение, изо всех сил стараясь не дать прорваться наружу внутренней дрожи. Он отвечал на вопросы русского офицера и Жени, двигался, улыбался, но это был не он, а кто-то другой. Слишком это странно, непривычно, невероятно.