– Это ты хорошо придумал, – одобрила Женя. – Значит, что получается?
– Два мешка, узел с одеждой и…
– И всё, Эркин. У тебя не сто рук. И спина всего одна.
– Зато широкая и сильная, – рассмеялся Эркин.
Засмеялась и Женя.
– В один мешок моё всё уместится, – продолжал Эркин. – В другой, он побольше, туда если без ковра…
– Туда остальное бельё, посуда, мелочи всякие, продукты на дорогу. Или нет. Вот посуду, продукты, мелочи и всё, что в дороге нужно, в маленький мешок. А в большой всё бельё, а в ковёр верхнее. Деньги и документы…
– У тебя в сумочке.
– Хорошо. Но часть денег у тебя, чтобы не держать в одном месте.
– А моё? – вмешалась в разговор Алиса.
– В ковёр, – сразу ответила Женя.
– Да?! – возмутилась Алиса. – У тебя мешок, у Эрика мешок, а у меня ничего?! Так нечестно!
– Будет и тебе мешок, – засмеялась Женя. – Сделаю я тебе рюкзачок.
– Ага, – удовлетворилась обещанием Алиса.
Женя разлила по чашкам чай, положила Алисе сахар.
– Аккуратно мешай, – и посмотрела на Эркина. – Как сегодня у тебя?
– Всё так же, – Эркин взмахом головы отбросил со лба прядь. – Работы мало, вместо платы еда и сигареты. Правда, кормят хорошо, а с деньгами, – Эркин помрачнел, – с деньгами совсем туго.
– Ничего, – Женя подвинула поближе к нему баночку с джемом. – До отъезда у нас денег хватит.
– Деньги на дорогу нужны, – Эркин старательно не замечал джема. – В дороге тоже… есть надо, да и… мало ли за что платить придётся.
– Ничего, – повторила Женя. – Не переживай. И, пожалуйста, не задирайся.
Эркин только вздохнул в ответ. Но если так и дальше пойдёт, то никаких запасов не хватит, и жить придётся только на деньги Жени… Скорей бы уехать.
Алиса допила чай, и Женя взглядом отправила её спать. Алиса вздохнула, но подчинилась. Эркин встал, собрал и унёс посуду на кухню, оставив только две их чашки. Сидя за столом, Женя слышала, как он укладывает посуду в тазик и заливает водой, звякнул дверцей топки, видно, огонь подправлял. В комнату вернулась Алиса. Женя помогла ей переодеться и уложила. Укутала одеяльцем, поцеловала в щёчку.
– Спи, зайчик.
– Ага-а, – сонным вздохом согласилась Алиса.
– Женя, – Эркин внёс подогретый чайник и сел на своё место.
– Что?
Женя ещё раз поцеловала Алису и вернулась к столу.
– Почему ты её не по имени зовёшь?
Женя не сразу поняла.
– Кого? А, Алиску? – и улыбнулась. – Это ласково так. Меня папа звал Пуговкой. И Трещоткой. А тебя… – и осеклась.
Но Эркин улыбнулся.
– По-всякому. Чаще просто Индейцем.
– А Эркином кто тебя назвал?
– Я сам, – Эркин говорил спокойно, улыбаясь. – Понимаешь, рабу имя не положено. Хозяин даёт кличку. Ну, и сами друг друга называли тоже… кличками. Что у меня имя есть, никто не знал. Я тебе первой сказал. Тогда. А второй раз уже после освобождения. Когда справку получал.
Женя кивнула.
– Я читала когда-то, что индейские имена обязательно со значением. И вот летом у нас тут была комиссия, ну, по переселению индейцев, – Эркин понимающе кивнул. – И там было двое индейцев. Офицеры. Так вот, одного звали Большое Крыло, а другого – Неистовая Рысь. Правда, красиво?
– Д-да, – неуверенно ответил Эркин.
– А твоё имя что означает?
Женя смотрела на него так бесхитростно, так доверчиво… Он может выдумать что угодно, и она поверит. Но… он обещал, что тайн не будет, так что надо сказать правду.
– Я не знаю, – тихо сказал Эркин. – Я… я просто услышал…
…Все учебные питомники одинаковы. Сколько их было на его памяти. И зачем-то снова перевозят. Но он уже знал, что задумываться над причудами белых себе дороже. Чем меньше думаешь, тем легче. И распределители все одинаковые. И вот он опять стоит, заложив руки за спину и опустив голову, а надзиратели спорят над ним.
– Ну, куда его, спальника недоделанного?
– К мелюзге – он их испортит, а к большим, так его размажут.
– Так недоделанный же ещё, может, и обойдётся.
– Ага, а вычет ты за меня платить будешь?…
…– Понимаешь, Женя, мне лет двенадцать или чуть больше было, и вот в распределителе…
– Где?
Он осёкся. Женя не знает?! Да, конечно же, да! Откуда ей это знать?
– Ну, перед торгами нас там держали. Ну вот, и меня отправили в коридор к отработочным. К индейцам, – Эркин усмехнулся, – в отдельную камеру…
…– С ума сошёл?
– Порядок. В отдельную закроем. Там в конце как раз.
– Я в этом не участвую.
– Я и один справлюсь. Слышишь, черномазые расшумелись. Давай, успокой.
– Ну, смотри.
Надзиратель ткнул его дубинкой, направляя в коридор к отработочным. Замирая от ужаса, он прошёл между решётками, из-за которых на него молча смотрели индейцы. Обритые наголо, в лохмотьях. Но вот и маленькая полутёмная камера в конце. Лязгает решётка, толчок дубинки между лопатками, шаг через порог, лязг за спиной, он оглядывается и переводит дыхание. Один? Неужели один?! И тут же вздрагивает, увидев, что тёмная масса в дальнем углу шевелится. Прижавшись спиной к решётке, он следит, как в углу медленно встаёт на ноги человек, выпрямляется, а на полу… Сколько их? Двое? Трое? Взрослые, не отбиться. Рабов отработочные забивали, а ещё поймут, что он спальник… то конец, не отбиться. Запах грязного тела и крови накатывает на него удушливой волной, он ещё теснее вжимается в решётку. Негромкий гортанный шёпот. Он не понимает слов и молча следит за надвигающимся на него высоким костлявым индейцем в лохмотьях. Штаны и рубашка не рабские, белые обноски, что ли…