Лязгнула дверь, и весь шум как ножом отрезало.
– На оправку. Выходи по одному.
Это все знали. И сразу двинулись к выходу, оставляя куртки и шапки на койках.
– Руки назад. Вперёд марш.
Это тоже знакомо. Жалко, стены глухие, не видно, кто в соседних камерах, ну да тут ничего не поделаешь. У русских свои правила. Наличие в туалете не только унитазов, но и раковин так всех обрадовало, что Мартин удивился. Но ему тут же объяснили, что в распределителях раковин не было, ни попить, ни лицо обмыть, а здесь-то… красота! Живём!
Эркин с наслаждением умылся, потом скинул рубашку и обтёрся до пояса.
– Меченый, охренел? Застудишься!
– А ни хрена! – Эркин прямо на мокрое тело натянул рубашку. – Она тёплая.
Удачно он тогда утром надел свою тёмную, ещё из имения, рубашку. В ней и не мёрзнешь, и не потеешь сильно. Как и в джинсе. Тогда, зимой, он даже после общих ночёвок у костра забирался подальше в заросли, раздевался, обтирался снегом, надевал рубашку, куртку и шёл дальше. И ничего, ни хрена он не застудился.
– Всё. Выходи.
Их привели обратно в камеру. Спать уже не ложились. И как в воду глядели. Стукнуло окошко.
– Подходи по одному.
Миска с кашей, два ломтя тёмного хлеба и кружка с чем-то тёмным и даже слегка дымящимся. Кто-то в коридоре наливал, раскладывал и подавал в окошко. Руки были светлые. Неужто беляк? Ну, ни хрена себе! Но думать об этом некогда и незачем. Ели быстро – что заглотал, то и твоё – рассевшись на нижних койках, кто с кем, кому доверял, понятно. Огрызок попробовал трепыхнуться, но ему сразу с трёх сторон дали по шее, что-то неразборчиво рыкнул Арч, привстали, выглядывая шибко хитрого, Эркин и Губач – и вопрос со жратвой был решён окончательно и бесповоротно. Лопай своё, а в чужую миску не заглядывай.
Грязную – только по названию, кто хлебом, а кто и языком вычищал миски – посуду через окошечко в двери отдали и, сыто отдуваясь, разбрелись по камере. Сегодня точно ни Оврага, ни Пустыря не будет. Все сортировки с утра бывают. Но у русских всё не по-людски.
Лязгнула дверь, и рявкнуло:
– Арч, Аист, Алан. На выход.
Трое названых медленно подошли к двери.
– Куртку… брать, масса? – осторожно спросил Арч.
И вдруг незлой и достаточно громкий, так что все услышали, ответ:
– На допрос с вещами не вызывают.
Дверь захлопнулась, и все бросились к Мартину. Так сортировка или что?
– На допросах и отсортируют, – объяснил Мартин.
– Ага, – сообразил Эркин. – Не щупают, а спрашивают.
Мартин невольно улыбнулся и кивнул. Снова лязгнула дверь.
– Эркин Мороз. На выход.
Сцепив за спиной руки, Эркин шагнул через порог в коридор, не оглянувшись, успев только поймать в спину голос Мартина:
– Удачи тебе.
Шли долго. Непривычно – шаги за спиной, а дубинкой не тычут, только голосом командуют. Переходы, лестницы, повороты… Эркин ничего не запоминал. Незачем. Обратно в камеру ведь тоже надзиратель отведёт, или в другую, или ещё куда… Совсем другой коридор. Двери деревянные с табличками. Как в комендатуре.
– Заходи.
Стол напротив двери. За столом русский, молодой, вряд ли старше него самого, в форме, показывает на столик посередине комнаты.
– Садись сюда.
Эркин осторожно сел. Стол и стул вместе. Сидишь как в клетке. Быстро не вскочишь, не увернёшься, но и из-под тебя не вышибут. Руки за спиной держать неудобно, и он их осторожно положил ладонями вниз на стол. Окрика нет, значит, можно.
– Я лейтенант Орлов. Буду вести твоё дело, – русский улыбается открыто, без затаённой издёвки, и Эркин, на всякий случай осторожно, пробует улыбнуться в ответ. – Сначала мне надо записать полные сведения о тебе. Назови своё полное имя.
Полное – это с отчеством? Наверное, так.
– Эркин Фёдорович Мороз.
Русский, кивая, быстро пишет.
– Год рождения?
– Девяносто шестой, сэр.
Русский поднимает голову.
– Если хочешь, можем говорить по-русски. Ты знаешь русский?
– Да, сэр. Как скажете, сэр.
– Хорошо, – Орлов перешёл на русский. Интересно, насколько велики познания парня? На чужом языке врать сложнее, трудно следить за нюансами. – Место рождения?
– Алабама, – и добавил по-английски: – Я из питомника, сэр.
Так у них и пошло дальше. Сразу на двух языках.
– В Джексонвилле давно?
– С весны.
– А точнее?
– Я не знаю… месяца. Я болел тогда, – про клетку всё же лучше пока не рассказывать. – Было ещё холодно.
– Листвы ещё не было?
– Нет. Я уже на работу ходил, когда листья появились.
– Ясно. И где жил в Джексонвилле?
Эркин замялся. Адрес тогда записала Женя, он даже не спросил.