Вернулся Фёдор. Не зажигая света, прошёл к своей кровати, разделся и лёг. Когда он затих, Эркин открыл глаза. Да, на дворе горят то ли фонари, то ли… как их, да, прожекторы, и через незанавешенное окно достаточно светло. Он закинул руки за голову и сразу ощутил помеху. А, это же часы, что Мартин ему подарил. На память. Он поднёс руку к глазам. Стрелки и цифры светились молочно-белым цветом. Маленькая между десятью и одиннадцатью, большая – на семёрке. Это сколько? Неважно. Завтра покажет их Жене и попросит, чтобы научила разбираться. И самая длинная тонкая стрелка быстрыми мелкими рывками движется. А, это ему ещё Джонатан показывал. Полный оборот – минута. Ладно. Снять их, что ли, на тумбочку положить? Нет, не стоит. Не видел ни у кого, пусть на руке будут. Привыкнет. В наручниках же спал, и ничего.
Сонное дыхание, похрапывание… надо спать. Дорога, жёлто-бурые поля, Алиса в красном пальтишке тянет его за руку, русский офицер смотрит его удостоверение, Женя… Женя… Он беззвучно шевельнул губами, уже засыпая, наконец засыпая. Всё, кончено, отрезано, оторвано. Он ушёл, слышите вы, рожи, морды, хари? Никому, никогда, ни разу не показал, не намекнул, не дал прорваться, но он знал, что уйдёт, сбежит. Рабу бежать некуда, никто не поможет, не укроет, так говорили, да? Рождённому рабом и умереть рабом, так? Врёте, всё вы врали. Он ушёл!
Эркин улыбнулся, не открывая глаз. Он спит. Завтра с утра, ну, там будет видно, что с утра. Будет жизнь и совсем другая. Он не знает, будет ли лучше, да никогда и не думал так, не такой уж он дурак, чтоб не понимать: только хорошо не бывает, всяко будет, но по-другому – это главное, это… а остальное? Он справится со всем, всё выдержит. Он ушёл. И неважно, сколько ему ещё идти, и куда, он ушёл, ушёл, ушёл…
Эркин спал и улыбался во сне, и ни храп, ни сонное бормотание соседей не разбудили его. А может, это дождь так усыпил, в дождь всегда хорошо спится. И спешить некуда. Ни к бычкам, ни за водой и дровами не нужно. Спи, сколько хочешь. И снов своих он не запомнил, а может, ему ничего и не снилось.
Тим уложил и закутал Дима, загородил лампу, чтобы свет не мешал малышу, и раскрыл книгу. Столько лет прошло, как учился, а экзамен – дело серьёзное. Хорошо, что нашёлся учебник на английском. И вообще… всё так хорошо устраивается, что даже страшно. В самых смелых мечтах он и не думал о Русской Территории. А ведь там-то уж точно до него никто не дотянется. И всего неделя ему. На всё про всё. Конечно, с ежедневными походами в их сарай и с вознёй по хозяйству ему к экзамену не подготовиться. И за Дима спокойнее. Здесь и крыс нет, и пол не земляной, а то весной Дим как начал кашлять, так всё лето почти, а застудит лёгкие… много ли такому малышу надо. А здесь… пол деревянный, кровати… даже бельё им дали. И одеяла. Две кровати вплотную, тумбочка и… всё, больше ничего в этот закуток не влезло. Он сегодня полдня вытаскивал отсюда всякий хлам, мыл, чинил проводку. Завтра, да, уже завтра, он сходит в сарай, домом-то его не назовёшь, заберёт остатки вещей и предупредит хозяина, что съезжает.
Тим поймал себя на том, что только водит глазами по строчкам, и сердито тряхнул головой. С этим со всем решено и думать нечего. За жильё и питание за неделю он заплатил. Деньги ему этот… вернул. Все. И большая сумма оказалась. Нет, надо заняться делом. Так он полночи просидит и ничего не выучит. Но помимо воли его мысли снова и снова возвращались к сегодняшнему…
…Старый Серж смотрит в упор, требовательно, даже строго, так что ни соврать, ни уйти от ответа не получится.
– Как дальше думаешь жить, Тим?
– Я… я не понял вас, сэр. Я работаю, у меня сын, что ещё? – он улыбнулся ненавидимой им заискивающей рабской улыбкой.
Неужели его хотят уволить? За что?!
– А уйдём, что тогда?
Он невольно понурился.
– Буду искать работу, сэр.
– А с жильём? Где ты сейчас живёшь?
– В сарае, сэр, – вырвалась правда. И тут же заторопился, прикрывая её. – Я печку купил, сэр, железную, так что тепло.