Парни не защищались и не нападали. И не играли. Это Жариков понял. И ухаживать за Чаком и Гэбом они будут. Но подстраховаться надо. Пожалуй, да, Тётя Паша. Её авторитет для парней непререкаем. Она присмотрит. А он отоспится с утра…
Крис внимательно посмотрел на Жарикова и улыбнулся.
– Вы уже не сердитесь на нас, Иван Дормидонтович.
Он не спрашивал, а констатировал факт. Жариков невольно улыбнулся в ответ. Трудно сердиться на них. Как на детей. К сожалению, инфантильность остаётся серьёзной доминантой…
– Доктор Иван, – тихо сказал Эд, – ничего такого не будет, не беспокойтесь. Мы всех предупредим.
– Всё будет в порядке, – кивнул Крис. – Нас, конечно, малость шарахнуло, но остальным мы уже объясним.
Жариков кивнул. Что ж, срыв, конечно, возможен, но, если сумели сдержаться, не сделать второго шага… это уже достижение.
Дальше они пили чай, и разговор шёл уже беспорядочно, перескакивая с одного на другое. Парни очень старались говорить больше по-русски. Жариков подсказывал, переводил, осторожно поправлял. Однако же, как за русский взялись, неужели… неужели решили уже навсегда связаться с Россией? Интересно. Но это потом. У Криса получается лучше, но Эд его нагоняет. Если это и у остальных… раньше к русскому языку многие относились, скажем так, небрежно. Ругань сразу выучили и почти в полном объёме, даже свои конструкции изобретают. Многое понимают, но говорить то ли стесняются, то ли не стараются, обходясь мимикой и жестикуляцией. Очень интересно.
Крис поймал изучающий взгляд Жарикова и улыбнулся.
– Всё будет хорошо, Иван Дормидонтович. Если Гэб захочет жить, то выживет.
– А Чак? – спросил Жариков.
– Он злой, на злости держится, – ответил Эд.
– Да, – кивнул Крис. – Злые сами не умирают, их кончать надо.
– Крис!
– Чак выживет, – убеждённо сказал Крис. – Руки не поднимаются, а нас поливал… Ну, когда мы перекладывали его.
– Я не слышал, – удивился Жариков.
Парни рассмеялись.
– Камерный шёпот за два шага не слышен, – объяснил Крис и повторил: – Он выживет.
– А как он потом будет жить? – задумчиво спросил Жариков.
Крис пожал плечами, переглянулся с Эдом.
– Ну, не знаю. Может, и восстановится у него.
Эд кивнул.
– Да. Мы думали уже. Ведь, – он замялся, подбирая слова, – ну… ну, как сказать, Крис?
– Членом не только трахают, – не очень уверенно сказал Крис и, не увидев протеста Жарикова, продолжил смелее. – Остальное же мы можем. И в душе там, или на массаже трогаем и ничего. Слайдеры вон верхом ездили. Так, может, и у него… у них. Убивать не смогут, а остальное всё… пожалуйста.
– Молодец! – искренне восхитился Жариков. – Какие же вы молодцы оба. Спасибо, парни.
Крис и Эд одновременно расплылись в широчайших обаятельных улыбках. Мир стал окончательным, и об их визите в палату Гэба речи больше не будет. А значит, и самое опасное – их обман – тоже похоронен.
И разговор снова ушёл на всякие мелочи госпитального быта. После Хэллоуина парни избегали выходить в город, предпочитая свободное время проводить в госпитале. В общем, занятия они себе находили. В тренажёрном зале, в библиотеке, на курсах, куда ходило большинство. В закутке между лечебными корпусами они сделали себе что-то вроде маленькой спортивной площадки и там, несмотря на наступившие холода и дожди, всё время кто-то крутился, подтягивался и отжимался. Ещё весной им показали футбол и волейбол, и это тоже дало занятия вплоть до почти настоящих матчей.
О Гэбе и Чаке они больше не говорили. На рассвете все вместе сходили посмотреть на них. На этот раз спал и Гэб. Когда Жариков заходил в палаты, парни оставались в коридоре, но ни в их позах, ни в последующих высказываниях никакой враждебности, как, впрочем, и сочувствия, Жариков не заметил, только спокойная деловитость. Ну, раз парни обещали, то так и будет. Слово они держать умеют, в чём Жариков уже неоднократно убеждался.
…опять туман. Белый плотный. Тёмные полосы стволов. И тихий, как шёпотом, свист.
– Мама, что это?
– Не что, а кто. Это синички, Серёжа.
– А они добрые?
– Пей молоко, а я тебе расскажу про синичек.
– А мне?
– И тебе. Пейте.
Аня утыкается носом в большую фарфоровую чашку, так что её короткие толстые косички торчат кверху. Не отрываясь от своей чашки, он тянется к ним.