Эркин повернулся набок, лицом к щиту, поёрзал, устраиваясь. Ну всё, хватит. Надо спать.
И снова он медленно всплывает со дна, ощущает себя. Всё, что было до этого, это был сон. Страшный нелепый сон. Сейчас он проснётся и расскажет свой сон маме, Ане с Милой, нет, Ане и Миле он расскажет другое, выдумает, особенно Миле. Она ещё маленькая про такие страхи слушать. Что-то его будить не идут, сестёр не слышно. А ведь уже светло, он же чувствует свет сквозь веки.
Он медленно открыл глаза, огляделся. Та же комната. Выходит, не снилось? С третьей попытки удалось сесть. Тело подчинялось нехотя, будто… будто всё забыло, и каждое движение приходилось сначала продумывать. Он зажмурился, потряс головой, вроде, полегчало, и снова огляделся. Уже внимательно. Так, это получилось. Теперь дальше.
Осторожно, медленно, маленькими рывками он встал и подошёл к той двери, откуда вышла тогда странная женщина. И чего испугалась? Голых, что ли, не видала? Осторожно тронул ручку. Заперто. Его снова качнуло, но на этот раз он удержался на ногах. Заперли, значит? Ну-ну… а вон та дверь? Тоже?
Эта дверь отворилась сразу, и он оказался в… ванной? Да, вот ванна, душ, раковина, зеркало, унитаз… Зеркало… Узкое высокое зеркало от пола до потолка. Он шагнул к нему и оторопело заморгал. Но это же не он!
Из зеркала на него смотрел голый высокий мужчина, растрёпанный, весь покрытый рубцами и шрамами, с торчащей на щеках и подбородке щетиной. Он машинально провёл ладонью по щеке. И тот, в зеркале, сделал так же, и так же удивлённо посмотрел на свою ладонь. И на руку. А у того, в зеркале, над левым запястьем татуировка, синяя, несколько цифр в ряд. А у него? Он посмотрел на свою руку. Да, вот он, его… номер… Номер? Это его номер… Значит, он… Синий номер ставят заключённому, нет, осуждённому на пожизненное для гарантии изоляции… изоляционный лагерь… лагерник… Он – лагерник? Он, Серёжа Бурлаков и этот страшный лагерник в зеркале – одно и то же?! Нет! Как это?! Но он уже понимал – как. Уже всплывали, звучали голоса, выстрелы, лай собак, плач Милочки, отчаянный крик Ани, страшное лицо матери, и ещё лица, лица, кровь, летящая в лицо мёрзлая земля… Он со стоном обхватил голову руками, вслепую как-то добрёл до кровати и рухнул на неё.
Услышав стон, Элли рванула дверь, забыв, что сама заперла её снаружи, боясь, что… этот вырвется. Наконец она справилась с замком и вбежала в спальню. Он лежал ничком на кровати поверх одеяла, закрывая руками голову, как от удара. Элли осторожно подошла к нему.
– Парень… ты как? В порядке?
Он медленно убрал руки, приподнялся на локтях, и Элли увидела его лицо. Ничего детского, мягкого… жёсткое, даже злое лицо, настороженные глаза.
– Кто… ты?
Она перевела дыхание. Он говорит по-английски и вполне осмысленно.
– Я Элли. А ты… – она запнулась.
– А я кто? – требовательно спросил он.
– Ты… ты был болен, – Элли неуверенно улыбнулась.
Он не ответил на её улыбку, глядя по-прежнему настороженно и требовательно.
– Ты… ты ляг, укройся, – Элли попробовала перевести разговор. – Тебе ещё надо лежать. А потом я принесу тебе поесть, хорошо?
Он медленно кивнул.
– Отвернись.
Она пожала плечами и встала спиной к кровати. Неужели он её стесняется? Глупо, она же ухаживала за ним все эти дни. Но… но если он этого не помнит… Она не додумала.
– Элли, – позвали её.
Она обернулась. Он уже лежал под одеялом на спине, укрытый до подбородка.
– Что? Хочешь пить?
– Да, – медленно ответил он. – Дай… воды.
– Хорошо, – кивнула Элли. – Сейчас принесу.
Когда за ней закрылась дверь, он прислушался и улыбнулся. Замок не щёлкнул, дверь не заперта. Уже удача. Ну что, что теперь будем делать?
Элли принесла ему стакан воды с глюкозой. Он выпростал правую руку из-под одеяла и приподнялся на левом локте, взял у неё стакан. Отпил глоток и внимательно посмотрел на неё.
– Сладкая какая. Почему?
– Это глюкоза. Ты… знаешь, что это такое?
Он нахмурился, неуверенно кивнул и допил. Протянул ей стакан.
– Спасибо… Элли.
– На здоровье, – улыбнулась она, забирая стакан. – А… как тебя зовут?