– Я знаю. Вам было нелегко принять такое решение, Рассел.
Он не спрашивал, но Рассел решил ответить.
– И да, и нет. Жизнь, конечно, это ценность. Но жизнь. А я… плох был тот мир или хорош, но он рухнул. Рассыпался вдребезги, в крошки и пепел. А я… я его осколок, доктор. Я был и жив, и мёртв. Сразу. Но это не могло продолжаться дольше. У меня просто не было другого варианта. Я потерял всё. Поймите, доктор. Я был готов умереть. И сейчас готов. Но мне было… я не хотел, чтобы труд моего отца пропал. Но я это уже говорил вам. И следователю. Я повторяюсь. Но у меня нет иных аргументов. Я сохранил труды отца. Может… может, они ещё понадобятся… пригодятся.
В его голосе вдруг прозвучала робкая, даже просящая нотка, и он досадливо покраснел. Но Жариков одобрительно кивнул.
– Безусловно, пригодятся. Но мы с вами ещё поговорим об этом.
– Да, разумеется.
Рассел закурил уже спокойно. Ему стало неловко за срыв, но доктор уже встал, показывая окончание разговора. Встал и Рассел.
– Извините, доктор.
– Всё хорошо, Рассел. Отдыхайте.
– Сегодня я продержался немножко дольше, – усмехнулся Рассел.
– Да.
Жариков подошёл к двери и стукнул в неё костяшками пальцев. Шаги, лязг замка и дверь открылась. На пороге рядом с солдатом в форме стояла медсестра с разгороженным на ячейки подносом под марлевой салфеткой. Улыбнувшись Жарикову, она строго посмотрела на Рассела.
– Больной, примите лекарство – английские слова она выговаривала очень правильно и старательно.
Под тремя перекрёстными взглядами Рассел принял на ладонь от сестры две таблетки и проглотил их. Сестра удовлетворённо кивнула и вышла. Солдат вопросительно посмотрел на Жарикова.
– Иду, – ответил тот по-русски и Расселу уже по-английски: – Спокойной ночи, Рассел.
– Спокойной ночи, доктор.
Когда закрылась дверь и щёлкнул замок, Рассел вздохнул и стал готовиться ко сну. Его палата – или всё-таки камера? – имела всё необходимое. Даже подобие ванной. Унитаз, раковина, душ. Даже зеркало. Даже его механическую бритву ему вернули. И не беспокоили, когда он уходил в ванную. Льготные условия… Камера для материала в лабораторном отсеке отца тоже была… вполне автономна. Уровень немного другой, а по сути…
Жариков попрощался с солдатом и медсестрой и пошёл в свой кабинет. Записать. Пополнить историю болезни Шермана, свой дневник, записи по парням. Что ж, ещё несколько камушков в мозаике встали на свои места. Объяснилось – хотя бы частично, здесь явно есть ещё нюансы – поведение парней. Эти крики в начале. Да не женщин они требовали, и не себя предлагали. Они просили работы. Чувствуя приближение боли, боясь даже не самой боли, а горячки: загореться для спальника смертельно. Они просто хотели жить.
Жариков шёл по коридору и снова слышал…
…– За что?!
…– Убейте!
…– Возьмите меня… я всё сделаю…
…– Я всё сделаю…
…– За что?!
…– Я могу работать!
…– Не надо!
…– Пощадите!..
…И видел. Бьющиеся в болевых судорогах тела, залитые слезами лица…
Жариков тряхнул головой. Было, всё было. Тяжелее всего пришлось первым. Крис, привязанный к кровати, бешеным ударом головы отбивает руку с лекарством, выплёвывает насильно засовываемые в рот таблетки и кричит:
– Я уже горю, зачем это?! Будьте вы прокляты…!
…Да, теперь понятно, что все таблетки парни воспринимали как «рабочий набор» в Паласе. И если сопоставить, совместить панический страх парней перед врачами, то слова Шермана, что спальники сделаны, и строки из книги… картина получается весьма впечатляющая. Если бы этот портфель был в нашем распоряжении зимой… может, и тех летальных бы не было. Юридически это недоказуемо, но те, болевые летальные, и депрессивные суициды тоже на совести Рассела.
У двери кабинета дремал, сидя на корточках и привалившись спиной к стене, Андрей. Нет, сегодня точно – день неожиданностей.
– Андрей, – тихо позвал Жариков.
Андрей поднял голову, улыбнулся и встал.
– Я ждал вас, Иван Дормидонтович.
– Вижу, – кивнул Жариков. – Что случилось?
– Я, кажется, понял, Иван Дормидонтович, ну, что с Чаком и Гэбом.
– Интересно, – улыбнулся Жариков. – Ты что, заходил к ним?
– Нет, я думал, – Андрей вздохнул, входя следом за Иваном в его кабинет. – Двойку по русскому получил. Из-за этого.
– Понятно. Ну, и до чего ты додумался? – Жариков постарался, чтобы насмешки в голосе не было.
– Мы горим потому, что нас кололи, – начал Андрей, перемешивая английские и русские слова. – Куда кололи, там и горим. Но нам ещё показывали. Горящего. И говорили, что вот что, дескать, с вами будет. И… и делали нам, ну, три дня не дают работать. Мы уже ждём, что загорится. А когда ждёшь, так оно сразу начинается. Боль, конечно, есть. Но мы ещё ждём её. И боимся. А их не кололи, ни Чака, ни Гэба. Им только сказали. Внушили. Вы нам про гипноз рассказывали, помните? Давно.