– Мало ли у кого какой хозяин был. Так что, всю жизнь ему эту сволочь… Говарда поминать?
Никлас с улыбкой посмотрел на него. А Андрей, стоя рядом с Чаком, продолжал:
– Это уже прошлое. Ни исправить, ни изменить уже ничего нельзя. Время… – он запнулся, подбирая слово, – его не вернёшь, ну, не пойдёшь обратно, ну…
– Необратимо, – подсказал Жариков.
– Да, спасибо! Необратимо, понимаете?
– Замолол, – буркнул пришедший в себя Чак. – Вот влепят тебе сейчас, что без «сэра» говоришь, так и узнаешь, необратимо оно или нет.
– Философ, – Никлас подмигнул Жарикову и снова стал серьёзным. – Всё правильно, время необратимо, и шёл я сюда не за этим, – он посмотрел на Чака, – если бы твоя кровь, твоя жизнь вернули хоть одного из моих товарищей, хоть одного из замученных тобой, меня бы ничто не остановило. Но… незачем о невозможном. Я хотел поговорить с тобой о другом. Другом человеке. Вот об этом, – он достал из кармана карточку и очень естественным жестом протянул её Чаку.
И таким же естественным движением Чак поднял руку и взял её. И тут же уронил – пальцы не смогли удержать бумагу – изумлённо глядя на свою руку. Андрей, гибко нагнувшись, поднял карточку и не удержался. Хоть и хотел сразу отдать Чаку, но посмотрел. Его подвижное выразительное лицо окаменело. Он резко сунул Чаку фотографию.
– Держи!
И отошёл к окну. Встал там спиной к находящимся в комнате и застыл. Чак удивлённо посмотрел на него, перевёл взгляд на лежащую на ладони фотографию, пожал плечами и протянул руку Никласу.
– Я не знаю его, сэр.
– Не узнаёшь, – поправил его Никлас, забирая фотографию. Усмехнулся: – не хочешь узнавать так же, как не хотел называть своего хозяина, – и повернулся к Жарикову: – Извините, доктор, но… можно вас на пару слов?
– Я ещё зайду, – сказал Жариков Чаку, выходя следом за Никласом.
Мягко хлопнула дверь. Чак, сидя на кровати, удивлённо разглядывал свои руки, осторожно пробовал сгибать и разгибать локти, вращать кистями, шевелить пальцами. Андрей по-прежнему стоял у окна, упираясь лбом в стекло.
– Андре, – тихо позвал Чак, – Андре!
– Чего тебе? – глухо, словно через силу, отозвался Андрей.
– Они заработали, слышишь?! – Чак вскочил на ноги, встал в боевую стойку и неловко сделал боксёрский выпад, правой, левой, опять правой. – Оглох, что ли?! У меня руки ожили! – заорал он в полный голос.
Андрей оттолкнулся от окна и мимо него пошёл к двери.
– Андре, – растерялся Чак, – ты… ты чего? – и вдруг сообразил: – Так ты того, что на фотке, испугался, что ли? Да плюнь, он же наверняка подох давно.
Андрей остановился перед ним, оглядел с ног до головы.
– Руки, значит, заработали? – у него дёрнулись губы. – Можешь опять убивать, значит? Ну, и радуйся, палач. И не лезь ко мне.
– Ты чего, – Чак положил руку ему на плечо и тут же отлетел от хлёсткого удара, неожиданно сильного и болезненного.
– Ещё раз лапнешь меня, – Андрей говорил, чётко разделяя слова, – или другого кого, убью. Запомни. Ты уже не больной.
И вышел, хлопнув дверью. Постанывая от боли, Чак добрался до кровати и сел. Какая муха парня укусила? Ну и хрен с ним. Поганец – он поганец и есть. Главное, что руки заработали. Кулак сжимается плохо, суставы потеряли подвижность, а мышцы – силу, но… но это же пустяки. Это он и разработает, и накачает. И к Гэбу уже тогда сходит, покажет, пусть знает, что восстанавливается всё…
И он очень легко забыл о страшном госте, его словах, фотографии, прозвучавшем запретном имени – ведь это другой сказал, да ещё и беляк, а он тут совсем ни при чём. Он просто ничего не помнил, занятый своими руками.
Андрей шёл быстро, почти бежал. Куда? Всё равно куда, лишь бы… И остановился, словно налетел на невидимую и ощутимую только им преграду. А в самом деле, куда он бежит? От себя не убежишь, можешь не стараться.
Он огляделся. Да, дальняя аллея, летом здесь гуляют выздоравливающие, а сейчас холодно и пустынно. Андрей зябко охватил себя за плечи, повернулся и побрёл обратно. Сел на первую попавшуюся скамейку и замер. Бегал, бегал и добегался. Зачем, ну, зачем он посмотрел? Не увидел бы, всё было бы хорошо. Порадовался бы вместе с Чаком, что началось восстановление, упражнения бы ему показал, реабилитационные… а так… Выговоришься – полегчает, но к кому он с этим пойдёт? К парням? Им только заикнись про Большого Дока… отметелят за одно напоминание. Тётя Паша… сесть у неё в комнатке, где хранятся швабры, тряпки и всё прочее, и говорить по-английски. Тётя Паша не понимает, она знает по-английски только несколько самых расхожих слов, но она слушает, кивает, вздыхает… именно потому, что она не понимает, ей и можно столько и такого рассказать. Того, что язык не повернётся сказать доктору Юре. А уж доктору Ване и вовсе… нельзя. Ему не к кому с этим идти. Он опять один… один… один…