– Потому что ты – человек, – перебил его Жариков. – Ты не смог задушить спящего старика, беспомощного, так? – Андрей кивнул. – Значит, ты видел в нём человека, так? – Жариков остановился, выжидая.
– Д-да, – неуверенно ответил Андрей.
– Значит, ты – человек.
– Я… я Чаку завидовал, – вздохнул Андрей. – Ну, что он смог. Рассчитаться.
– Не завидуй, – серьёзно сказал Жариков. – Ему ещё только предстоит стать человеком.
Андрей прикрыл глаза, облизал губы.
– Ещё чаю хочешь? – спросил Жариков.
Андрей слабо кивнул и отпустил его руку. Жариков встал и приготовил ещё порцию чая с малиной.
– Вот, выпей.
– Ага, – Андрей сел, столкнув с груди одеяло, взял кружку, коснулся губами края и посмотрел на Жарикова.
– Пей-пей, – кивнул тот.
Андрей пил, глядя на него, а допив, отдал кружку и тихо сказал:
– Вам… вам противно теперь будет говорить со мной. Я понимаю.
– У тебя что, бред начинается? – изобразил тревогу Жариков.
Андрей слабо улыбнулся и попытался встать.
– Я пойду, спасибо, что выслушали меня, но я понимаю… Я ведь джи… вам противно…
– Я т-тебе такое «пойду» сейчас покажу! – Жариков сгрёб его и уложил обратно. – Дурак этакий, куда ты сейчас разгорячённый пойдёшь?! Вот так! И не выдумывай всяких глупостей. Когда мы вас на элов и джи делили?
– Вы просто не знали этого, – возразил из-под одеяла Андрей. – А теперь… я сам сказал…
– Ну и что? – Жариков сел на прежнее место и продолжил шутливо обиженным тоном: – Чего ты как зимой…?
– Да, – Андрей вздохнул. – Я тогда ничего не понимал… Жарко как… – и жалобно: – Ну, одеяло можно снять? Ну, Иван Дормидонтович, я глаза закрою и как наваливаются опять на меня…
Жариков стал серьёзным.
– Понятно, но… постарайся перетерпеть, пропотеть. Я сейчас по палатам пойду, а ты поспи. И одежда твоя пока высохнет, – Андрей смотрел на него глазами, полными слёз. – Всё хорошо, Андрей, ты молодец.
– Что… что рассказал?
– И это. И что тогда удержал в себе человека, понял? Ну вот.
Жариков быстро встал, расправил на батарее штаны и рубашку Андрея, задвинул вниз поглубже его ботинки, сделал ещё чашку чая, переставил к изголовью стул, покрыл его вместо салфетки чистым носовым платком, поставил кружку.
– Вот, захочешь пить, чтобы тебе не вставать. После обхода я приду.
И уже у двери его нагнал голос Андрея.
– Иван Дормидонтович.
– Что? – обернулся он.
– У Чака руки заработали, он опять может убивать. Не заходите к нему один.
– Спасибо, – улыбнулся Жариков, – но я с Чаком справлюсь, не беспокойся. Запирать я тебя не стану. В уборную если пойдёшь, дверь открытой оставь, а то захлопнется. Ну всё, спи.
И ушёл. Андрей прислушался к затихающим шагам, осторожно повернулся набок. Как ни ляжешь – жарко, колется, чешет тело. Но… голова тяжёлая какая, не оторвать от подушки, а когда на боку, то если сзади и прижмутся, то… нет, этого не может быть, всё это кончилось, ничего такого уже и быть не может. Как надо сказать? Не боюсь? Нет, а… да, так… Я в безопасности, всё спокойно, я в безопасности…
Беззвучно шевеля губами, Андрей заснул.
Жизнь в Центральном лагере продолжалась несмотря ни на что. Люди встречались и прощались, ссорились, даже враждовали, влюблялись… И каждому, в конечном счёте, было дело только до себя.