— Тауриэль Воздаятель! Даруй мне силу уничтожить зло!
Грянул гром, в руку рыцаря ударила белая молния, формируясь в копьё. Опершись на него, Мариус тяжело поднялся на ноги. Его латы вспыхнули чистым белым светом, отгоняя мерзость демонического пламени. Фиолетовые глаза архидемона замерцали, а чёрное лицо прочертила алая, похожая на свежую рану, ухмылка. Сухой, нечеловеческий голос пророкотал:
— А чего пернатый сам не явился? Зассал? А у тебя, человечешка, яйца оказались больше и прочнее?
Астер был цельный, сильный и полный желания изменить мир. А оттого ещё больше хотелось его прирезать — той, кто уже была неподалёку. Точнее, им обоим. В душе был полный штиль и единение импульсов.
— Эпатажненько… — тихо прошептала Лана, нагнетая собственный ужас и делая последние два шага к клумбе.
Мир вокруг вспыхнул, и её едва не сбило с ног грохотом, когда горящий фиолетово-чёрным пламенем меч архидемона и копьё Мариуса встретились и затанцевали, нанося удары. Архидемон превосходил рыцаря и кружил вокруг, пытаясь добраться до Финиалы. Сверкающие латы быстро покрывались сколами, а их свет тускнел. Горальт проигрывал, а Воплощение Ненависти был поглощён своей скорой победой. Здесь он был невероятно силён — куда сильнее тех отражений, что они смогли убить у форта Равен.
Лана подняла руку и ухватилась за рукоять чёрного клинка. Безмолвный холод пробежал по её телу, проморозив чувства и сердце. Её воля ответила узнаванием, откликнулась клинку и потекла сквозь него — за пределы реальности, к безмолвному Наблюдателю из пустоты. Именно этот меч держала девушка из её видения в Равен, когда Лана пыталась отследить Повелителя. Девушка, столь похожая на Финиалу. Нет — это и была Фина. Та её часть, что прошла весь свой путь до конца, убив в себе всё человеческое.
Эмоции пропали, осталась лишь холодная ненависть ко всем мерзостям, порочащим естественные законы природы и вселенной. Мир стал чёрно-белым; сейчас в глазах Ланы золотое сияние Мариуса ничем не отличалось от фиолетового пламени Астера. Не-Богу, взгляд которого ощущала она за спиной, было плевать, добрый ты или злой. Всё неестественное должно быть уничтожено, и для этого не было лучше дня, чем сегодня, и лучше мгновения, чем сейчас.
Громом гремел голос Мариуса, скороговоркой зачитывающий священные литании Хрустальных Чертогов; насмешливый хохот Повелителя был ему ответом и оглушал, взрезая сознание и слух. Эти двое были столь поглощены друг другом, что до последнего не замечали неприметную девушку в побитом нагруднике.
— Позвольте мне вас перебить… — произнесла Лана, взглянула в себя, а потом оглянулась на неверяще смотревшую в её сторону женщину.
Её спасительницу, столь же дорогую, как и возлюбленный. Говорят, что принимать решения всегда тяжело, но… Лана была уверена, что это не так. Оно было лёгким, естественным и идущим абсолютно из всех граней души — вероятно, как и замыслила Алая Ведьма. Сребровласка осознала что их первая встреча состоялась не в Дикой Чаще, а здесь, в сгоревшем саду, у основания древа из обсидиана.
Воли оставалось лишь на один, последний рывок. Девушка влила её в свои ноги и побежала вперёд, целясь в чёрную спину архидемона, сместившегося в пылу схватки. Пятнадцать метров за два удара сердца — и мир замирает, разрубленный надвое взмахом богохульного клинка. Замах сверху вниз врезается чуть ниже лопатки и распарывает тело, эмоции и разум Астера надвое.
Клинок пытается его заточить, но даже расколотый и лишённый собственной сути, Повелитель Ненависти продолжает сопротивляться. Лишь мгновения не хватает, чтобы обратить тварь в глыбу холодных кристаллов пустой информации, но он — точнее, уже «они» — успевают развоплотиться, сбежать из-под удара. Мир воет и стенает из-за столкновений силы, ошеломлённого Мариуса отбрасывает вспышкой, сдирая с него сияние его Хранителя, а пришедшая в себя Финниала изумлённо и испуганно смотрит в аметистовые глаза.
— Отпустите Ведьму. Её грехи я возьму на себя! — прокричала Лана, разжимая руку с мечом.
Многотонный груз долга валится с её души, среброволосая с грустью смотрит на хрупкие плечики Фины. А потом её затягивает в себя рана мира, а сознание, истощённое схваткой, схлопывается, как капкан.