Я смотрел, как редкие пациенты и родственники спешат внутрь соседнего корпуса, как и вчера, и день назад.
Не знаю, в какой момент этого кошмара в голове что-то щелкнуло, как переключатель невидимого тумблера, и я стал считать время часами без нее, или часами, которые она прожила.
Тогда, девять дней назад, я еще посмел обрадоваться, ведь она очнулась, и более того, узнала меня, а значит все слова о тяжести ее травм – ложь. Я радовался несколько часов, пока не стало ясно, что Микаэлла не просто спит…
Я не позволял себе больше падения в ту бездну, которая раскрыла пасть с ее прыжком. Мне хотелось, но я не мог. Не знаю, как я пересилил желание собственного зверя сдохнуть, испытывая при этом схожую потребность. Не знаю. Хотя нет, знаю.
Стоит сказать "спасибо" бете. Кавьяр весьма доходчиво объяснил мне, что у Микки нет ничего, кроме социального пакета выплат, как чистокровной, и фальшивых документов. Семья бросила ее, как и я…
И тогда, глядя на распечатки с ее «нового» счета, услышал этот щелчок, который то ли что-то включил, то ли, наоборот, что-то выключил. Она будет жить ровно столько, сколько проживу я. Ей никто не поможет. И я бы не помог, если бы не то виденье… Я бы даже не узнал, где она погибла.
И я заговорил. Отдавал команды, приказы, распоряжения. И зверь покорился. Нет, он все так же корчился внутри, но я не мог позволить ему уйти за своей крылатой. Я начал есть и пить, уже без помощи доктора. Я даже стал походить на живого. Наверное. Потому как окружающие ощутимо расслабились. Я отвечал на вопросы, отвечал и на звонки. Я мог даже о чем-то думать. Только это все равно была паршивая попытка мимикрии под живых. Я был и остался мертвецом. И с каждым часом без нее разложение проникало все глубже и глубже. И при этом же, я дышал в унисон с ней.
Не знаю, как еще описать свое состояние. Горе? Да, наверное. Я был дееспособен, был адекватен и спокоен, чтобы окружающие тоже шевелились активнее. Говорят, что с уходом любимых мир не останавливается. Ложь, наглая и лицемерная! Она, жизнь, рассыпается прахом, застревая в глотке. Ее прыжок уничтожил меня прошлого, а то, что сейчас выползало на свет – безликая хрень, которой я даже названия подобрать не мог.
В первое время, когда стало ясно, что Микки не восстанавливается, я еще чего-то хотел. Нужно было куда-то бежать и что-то делать, чтобы не позволить пасти сожрать себя изнутри. Жуткое ощущение, будто ты сам на обрыве. Мне иногда даже чудился морской бриз и мелкие капли в лицо. А иногда я падал вместе с ней…
За три часа я передал все обязанности замам и ближникам, пока бета выискивал лучших целителей и врачей. А я просто был с ней рядом. Смешно, но мне нужно было видеть, как она дышит. Меня не успокаивали приборы и слова, не успокаивал и слух. Мне нужно было видеть ее грудную клетку и жилку на тонкой шее.
Как только Кавьяр доложил, что нашел лучшее место, где не будет никого лишнего, зато «нелишние» самые лучшие, я отдал приказ на перелет. Нуолан еще моим дедом задумывался, как город ученых, лучший в мире. Эту мечту поддерживал и мой отец с братьями, а позже и я. Огромные суммы уходили на исследования, и, конечно же, часть этих капиталов перепадала и медицине. Если где и могли помочь женщине, потерявшей зверя, так только там.
Центр оказался именно таким, каким его рекомендовал Джай. На меня не глазели, врачи и прочий персонал не лебезили, как бывало везде, где я показывался, с охраной тоже не возникло проблем. Центр действительно скрывал своих пациентов, отчасти и поэтому в мире не трубят о самоубийстве бывшей жены крона аралезов.
Почти сутки я держался. Надежда, что здесь и сейчас ей уж точно помогут, грела. И именно в это время я начал думать и рассуждать.
Она знала… знала, что ее поступок убьет меня. И все равно решилась, несмотря на полноценную метку пары и на кровь в жилах, которые должны были бы ее остановить. Несмотря, даже на то, что у аралезов невероятно сильный зверь. Мы сильнее, быстрее и опаснее любых хищников, и именно поэтому как бы паршиво не было, зверь не даст человеческой половине покончить с собой. У крылатых самая низкая, буквально мизерная статистика самоубийств.
И все равно она решилась. Я бы, наверное, понял ее, реши она подобное сразу после… развода, все-таки она больше не могла ходить… но даже тогда она не решилась. Она голодала. Ее лишили имени семьи и статуса. Она продержалась два года, так почему именно сейчас…? Что, если не разрыв в клочья нашего прошлого столкнул ее вниз, а что-то еще?
Причина должна была быть… Сразу после я думал, что это из-за меня, но чем больше проходило времени, тем заметнее были нестыковки. И именно тогда, когда у знаменитых врачей были для меня ободряющие слова, а на руках не имелось фактов, я сделал, отдал приказ на расследование.