–Я явлю вам братьев. Вы будете вести их к свету!
–К тебе, – поправляет Люцифер. – Ты хочешь, чтобы все они шли к тебе. Так стадо идёт на забив.
Владыка цепенеет от бешенства, но длится это лишь миг. В следующий слова находят выход:
–Люцифер! Ты зарвался! Ты – негодный мальчишка, твои амбиции губят тебя. Ты не видишь мира…
–А ты его не знаешь. Создаёшь и живёшь в стороне, – впервые Люцифер перебивает Владыку. – Волки идут за вожаком. Львы идут за тем, кто сильнее. Но все они неразумны. А ты хочешь создать разумное существо и также, словно оно неразумное, вести за собою? Интересно, а им ты скажешь про замысел? Или снова объявишь его непостижимым? Или и вовсе промолчишь, заменив все объяснения словами «надо» и «моя воля»?
Люцифер говорит страшные, совершенно несправедливые вещи, но Владыка ему не возражает. Он видит всё то, что прежде скрывал Люцифер. Видит его жажду власти, видит гордыню, видит ненависть – бескрайнюю, как Океан Хаоса, из которого явился мир.
Владыка не разубеждает. Он пытается понять, как не заметил всего этого в Люцифере. Ведь были же, были признаки раньше?
Были. Владыка предпочёл их не замечать. Теперь получал итог. И бесполезна тут ссора, и напрасны здесь объяснения – Люцифер их не будет слушать. Он хочет воевать.
«Откуда в нём это?» – поражается Владыка, понимая, что этот, второй удар ему страшнее прошлого.
***
Но третий удар поражает всё, что имелось ещё в запасе надежды.
Люцифер объявляет мятёж. Вот так просто… три слова о происшествии, за которыми стоит самая страшная ночь на памяти многих ангелов.
Ночь, когда небо обагрилось кровью и пожарищем; когда схлестнулись две стороны – ещё одинаково крылатой; когда пожар мятежа достиг и людского мира, взбунтовал волны, пробудил Океан Хаоса, выпустил множество спавших чудовищ, поднял из саркофагов древние ужасы.
Владыка вмешался. А как мог он иначе? Вмешался и был вынужден карать. Он дал Люциферу – как зачинщику, шанс. Предложил:
–Склони колени, мятежник, и моли о прощении. Моли о прощении небес, которые ты осквернял своими речами и пожаром.
Люцифер покачал головой. Он был уверен в том, что умрёт, и не хотел уходить бесславно. Он готовил себе путь отступления в Ничто, путь, которым хотел уязвить напоследок…
–А ты возьми глины, Владыка, да праха земного, и сотвори нового ангела. А от меня мольбы не жди.
Одним движением Владыка оборвал мятежному крылья, а затем принялся за сообщников Люцифера.
Его сообщники – один за другим падали следом. Иные, правда, молили о пощаде, говорили, что были сбиты с пути, были обмануты, но Владыка уже не слушал. Кровавая ярость – цвет пожарища, цвет падения и разочарования.
После этого Владыка отходил тяжело и долго. грызли его тревоги, терзали печали, и никакая мысль не могла поселиться в нём, вернуть к мыслям о сотворении Человека.
Конечно, Владыка понимал, что не было причиной мятежа именно замышление человека, нет. Люцифер давно искал повод. Владыка только не мог понять почему.
***
Вода со временем точит камень, ветра со временем обращают горы в равнины, и со временем заживает небо, раскромсанное мечами ангелов.
Труднее заживает душа. Кровоточит она дольше всех плотских ран, но понемногу и она стихает, когда Владыка понимает – Люцифер не придёт просить прощения. Никогда он ни словом, ни жестом, ни мыслью не даст себе такой слабости.
Он упал во тьму, но не сгинул в её отчаянии, не пал в пасть ярости. Он окреп, и крыльями ему стала тьма, а новым домом – Подземное Царство.
–Мятежник… в кого? Создавал его как всех! – Владыка ни к кому не обращается, но жаждет ответа. Другие ангелы, павшие с Люцифером, ныне нарекающие его Хозяином, не занимают его внимания. Они слабы. Страх, ревность, жажда власти – Люцифер повёл их этим. Но что повело его?
Забыт земной прах, из которого Владыка мыслил явить разумного человека, брата ангелам. Вымыты много раз в дожде-слезах неба руки.
Но время идёт. И понемногу возвращается замысел. Если не удалось в прошлый раз, удастся в этот. Владыка верит.
Он поднимается с трона – великий, могучий, всезнающий, всепрощающий…
Идёт по небесной лестнице вниз, в мир земной, спускается решительно и быстро по прогретым ласковым солнцем ступеням, всё ниже и ниже. Уже тянет морской свежестью, так легко забытой небом, уже ветра обдувают лицо совсем иначе, уже шум листвы перекрывает шум его собственных шагов и шуршание его одежд.