Эта картина съела почти все силы, и последнее, что смог сделать Семен, это представить себя несущимся по степи волком, как он в коротких касаниях лапами толкает землю от себя и назад, от себя и назад...
— «Убей его!» — шипели кошки.
— «Нет», — издал невнятный звук саблезуб и вновь уселся на землю. Каким-то совсем уж кошачьим движением он провел лапой по морде, как бы проверяя ее целостность. Потом посмотрел на эту лапу, крови на ней не обнаружил, но на всякий случай все-таки пару раз прошелся по ней языком.
— «Нет, — повторил он. — А вы трусихи».
Между тем детеныш, оставленный без внимания и питания, подобрался к кормящей кошке и, цепляясь когтями, попытался залезть вверх по ее задней ноге. Та раздраженно тряхнула конечностью (ну, как домашняя кошка отряхивает лапу, когда наступит в воду!), и детеныш откатился в сторону. Это, впрочем, его нимало не смутило: он немедленно поднялся и возобновил штурм чужой конечности. Кошка вновь Дрыгнула лапой...
— «Дай ему есть, — проурчал кот. — Он еще голоден».
— «Весь живот искусал», — пожаловалась кошка, однако приказ выполнила. Она как бы расслабилась, опустила шерсть на загривке и неторопливо улеглась на бок, отдавая соски в распоряжение юного террориста. Последний, радостно пискнув, не замедлил этим воспользоваться. Кормилица сморщила морду и тихо зашипела от боли.
Кот между тем улегся на брюхо в позе сфинкса и продолжал смотреть на Семена. Обделенная мужским вниманием вторая кошка обиженно фыркнула, повернулась и пошла к кустам.
Семен чувствовал себя выжатым и опустошенным. Совсем не теплый утренний ветерок холодил голую кожу, сушил выступивший пот. Он попытался оценить свое состояние и ресурсы. Получилось, что первое удовлетворительно, а второе напрочь отсутствует: для «нападения» или «защиты» никаких морально-волевых сил не осталось. Правда, нет их и для страха, а это — хорошо.
— Что, так и будем в гляделки играть? — тихо спросил он кота. Язык и губы слушались плохо, но спокойная насмешка, кажется, получилась. Зверь не отреагировал.
Тогда Семен опустил арбалет. Оружие было, конечно, не заряжено. Более того, на его хозяине и обвязки с крюком не было — зачем он вообще вытащил наружу этот бесполезный предмет?! Рефлекс, наверное, какой-то сработал. «И что дальше? Не нападают и уходить не собираются — кошары чертовы! Блин, в пору повторить классический прием Миклухо-Маклая! Ладно, выбора все равно нет, и... холодно».
Он опустился на корточки и положил арбалет на землю. Кот все так же смотрел на него и не двигался. «Ну, натуральный сфинкс», — вздохнул Семен, повернулся к нему голым задом и на четвереньках пополз в вигвам. Совсем заползать он туда не стал, а только дотянулся до своей рубахи и вылез наружу, волоча ее за собой.
— «У меня же нет своей шкуры», — в порыве отчаянной фамильярности подмигнул он зверю и стал напяливать рубаху через голову. Когда это получилось, он подвернул подол под задницу и уселся на землю, скрестив по-турецки ноги. Зверь без интереса наблюдал за его манипуляциями.
Несколько минут ничего не происходило, и Семен почувствовал, что на него накатывает волна усталости и апатии. Поддаваться слабости было нельзя, и он решил начать первым:
— «Уходи. Это (данный кусочек берега) — мое место».
— «Это (все вокруг, далеко во все стороны) — наше место».
«Ну, разумеется, — догадался Семен, — я оказался на территории охоты их прайда (или что тут у них?). Но, кажется, звериные границы существуют только для представителей своего вида. Тогда при чем здесь я? Странно... Попробовать как тогда — с волками? А что, собственно, делать?!»
— «Я — сверхзверь. Не признаю ничьих границ!»
— «Знаю, — ответил кот. Он чуть повернул голову и... зевнул. Зрелище, надо сказать, еще то... Потом закрыл пасть и вновь уставился на Семена: — Знаю: ты их просто не видишь (не чуешь, не ощущаешь, не понимаешь). А сверхзверь — это я. Охота была удачной, хочется спать».
— «Спи в другом месте!»
— «И здесь хорошо. Только дымом воняет. От детеныша тоже воняет».
— «Ладно, тогда уйду я. С детенышем».
— «Нет. Почему он с тобой?»
— «Вытащил его из воды — там. — Семен представил и „передал" собеседнику схематичную картинку вылавливания тонущего котенка. — Он мой. Я кормил его, и он жив».
— «Это так, — признал кот. — Только зачем двуногому (в смысле — неполноценному калеке) звериный (в смысле — настоящий) детеныш?»
Саблезуб вновь зевнул. Кажется, его и вправду одолевала сонливость.
«Ох-хо-хо... — Семен посмотрел вверх и мысленно пропел из репертуара Никитиных: „...Какое небо голубое, мы не сторонники разбоя...” Знаем мы эти зверские приколы. Только попробуй испугаться или позволить себя не уважать — прикончат моментом, походя».
— «Ты мне не противник (в смысле — слишком хилый и слабый), но если хочешь, давай сразимся».
— «Да ладно... — миролюбиво проурчал кот и опустил голову на лапы. Клыки ему мешали, голову пришлось повернуть и смотреть на Семена только одним глазом. — Я тебя знаю...»
Последняя «мыслефраза» была короткой, но чрезвычайно нагруженной. Ее можно было перевести в том числе и как извинение: «Уж и пошутить нельзя?» Хотя по смыслу это было нечто среднее между: «Вот еще — связываться с такой мелочью!» и «Силу твою признаю, но вызов не принимаю — нет повода». Кроме того, опять возникала почти бредовая мысль, что животные этого (или любого?!) мира как-то обмениваются информацией.
— «Детеныш — мой», — твердо повторил Семен.
— «У этой дуры (кормящей кошки) погибли все детеныши. Она страдает. Отдай ей котенка».