Наблюденные факты наталкивают на мысль о снежном человеке, он же большеног (бигфут), сасквоч, волосатик, йети, алмасты и так далее. То есть существует ли он — не ясно, но проблема имеет место быть. И суть ее, кажется, заключается в том, что эти йети контактируют с человеком чуть ли не всю его историю, в том или ином виде они присутствуют в легендах и преданиях, кажется, всех народов. Они попадаются на глаза, оставляют следы, утаскивают в плен мужчин и женщин, вступают с ними в интимную связь, сами попадают в плен, подвергаются сексуальному насилию и даже рожают детей-метисов. Непротиворечивых свидетельств накопились тысячи, если не десятки тысяч, а количество сомнительных вообще учету не поддается. В общем, всего этого навалом, нет только самого йети. Снежный человек — и живой, и мертвый — умудряется исчезать на подступах к тому рубежу, за которым начинается наука, то есть относительно точное, позитивное знание. И трупы, и скелеты, не говоря уж о живых особях, даются в руки исключительно дилетантам или, скажем так, непрофессионалам. При приближении „науки" живые сбегают, а трупы выбрасываются или хоронятся неизвестно где. „Наука" на это обижается и отказывается признавать существование йети. А ведь и надо-то всего ничего — хотя бы обломок челюсти.
Почему же они так плохо ловятся? Есть гипотеза, что они умеют „отводить глаза" — исчезать на месте. Точнее, сами-то они никуда не деваются, но человек как бы перестает их воспринимать в качестве материального объекта. Кстати, похоже, нечто подобное со мной случилось и в тот, и в этот раз. Куда деваются трупы и кости, эта гипотеза не объясняет.
И еще одна странность. В этом мире я появился не вчера, имел дело с оленями, волками, мамонтами, саблезубами. И всякий раз при первом „ментальном" контакте чувствовал, что жизнь моя даже не на волоске — она вообще ни на чем не висит. А вот с этим чудиком все по-другому: нет чувства опасности. Нет, и все! Этот мужик может свернуть мне шею одним легким движением — а мне не страшно! Явная ненормальность! И потом, Семхон, конечно, известный приколист, но с чего бы это я попер на них с палкой?! Что должно отключиться в мозгах, чтобы я решил, будто такое деяние окажется безнаказанным? Нет, как-то все это странно... И исчезают они... Может, и правда, внушение? Суггестия, по-научному? А почему нет ментального контакта? Потому что нет страха, нет напряжения? Странно...
Так что же делать? Если по уму, то парня надо просто прогнать — это, наверное, получится. Если же начать его кормить, то я быстро останусь без мяса, а он, чего доброго, приручится. Ну зачем мне ручной питекантроп?! Совершенно незачем!»
Приняв такое решение, Семен посмотрел на гостя, вздохнул и... подвинул ему миску с остатками мяса:
— Ешь!
— Гмрл! — сглотнул слюну сасквоч, оскалил зубы (улыбнулся?) и потянулся к еде. Первая его реакция была вполне ожидаемой, а вот потом...
Потом гоминид начал торопливо пихать кусочки мяса за щеки. Когда его морду безобразно раздуло с обоих сторон, немного мяса еще оставалось в миске. Он смотрел на эти остатки буквально со слезой во взоре, но в рот больше ничего не лезло. Тогда он коротко глянул на Семена, встал и... убежал в кусты. Тот остался сидеть, растерянно глядя ему вслед. Вообще-то, он был не прочь на этом и прекратить знакомство, но почему-то чувствовал, что надеяться на такое не стоит.
Семен уже начал резать мясо для второй порции, когда сасквоч вернулся: зрелище он являл собой, прямо скажем, фантастическое.
— М-да-а, парень! Эта штука у тебя, оказывается, не только висеть может. В боевом положении полметра в ней, конечно, не будет, но к тому близко... Это ж какое надо иметь влагалище, чтобы... В общем, имя тебе я придумал: «Эрек». Может, ты и не относишься к виду Homo erectus, но эрекция у тебя будь здоров. Короче: тащи сюда свою бабу — не бойся, не отниму!
Получивший имя гоминид смотрел на него непонимающе. Тогда Семен повторил требование, сопровождая его жестами: указал на кусты, на кучку нарезанного мяса, обозначил руками женскую грудь (должны же быть у его подруги молочные железы?), изобразил процесс жевания и глотания. Теперь Эрек понял и, оскальзываясь на размокшей глине, кинулся к зарослям. Семен же мысленно застонал: «Господи, что я творю?! Зачем?! Уже стрелять почти нечем — где я добуду еще мяса?! Недаром же говорится, что доброта хуже воровства...» Но дело было сделано, и вскоре возле костра появилась юная леди.
Почему юная? А черт его знает — такое впечатление. Она оказалась чуть помельче своего приятеля — примерно на полголовы выше Семена, но значительно шире его в плечах. Волосяной покров у нее был таким же сплошным, как и у Эрека, но чуть отличался по масти — с рыжеватым оттенком. Волосатые груди производили внушительное впечатление, но нельзя было сказать, что они болтаются, как полупустые мешки. А лицо... В общем, лицо не напоминало ни Софи Лорен, ни Мерилин Монро.