— Я могу объяснить. Только не выставляй… не показывай им… маме… папе… — слова прерывались, каждое окончание трепыхалось, как мокрая нить.
Луиза посмотрела на неё не сразу — будто взвешивая вкус произнесённого. Потом медленно подняла голову, глаза сверкнули.
— Тебе не понять, — сказала она тихо, а затем голос её стал ядовитым, — что мне не нужно стоять и молиться о милости. Я беру. Я беру, что хочу. Но меня не любят, когда у меня в доме появляется «сюрприз» в виде предательства. За предательство платят тепло.
Её рука, как по инерции, потянулась к папке, лежавшей на столе. Амелька знала эти папки — там были распечатки, номера, квитанции. Они могли говорить громче любых речей. Взгляд Луизы упёрся в одну из бумажек, и в её голосе прозвучала окончательная резкость:
— Ты слышишь? Мне не интересны твои оправдания. Я не собираюсь с тобой мягко разговаривать, как с какой-нибудь испуганной девочкой. Ты перешла черту. И я хочу, чтобы ты услышала: плата твоя придёт. И не думай, что это просто слова.
Комната сжалась вокруг Амельки. Голос Луизы стал как стук молота по железу: каждое слово весило, каждое слово — приговор.
— Я дам тебе выбор, — продолжила Луиза, и в этот момент в её тоне промелькнул расчёт старой охотницы, — либо ты делаешь то, что я скажу, и работаешь дальше, тихо, без шума, — либо ты решаешь для себя, что значит быть «под паровозом». И знай: от меня уже не уйдёшь.
Амелька будто утонула в этих словах. Ей казалось, что мир вокруг сжалился до одного узкого коридора, где нет выхода, где за каждым углом дышит опасность. Её горло сдавило так, что было трудно дышать.
— Пожалуйста… — с трудом выдавила она. — Я… я сделаю всё. Только не трогай родителей.
Луиза улыбнулась — не тёпло, не по-человечески, а с тем медовым холодком, который означал окончательное решение хищника:
— Родители — это отдельная история, — произнесла она, — но ты сделала большую ошибку, малышка. И запомни — в этой игре ошибки расплачиваются дорого.
Она встала, плавно подошла к столу, взяла что-то лёгкое, аккуратно сложила в конверт и бросила перед Амелькой как доказательство своей власти: «мы знаем, где удары по тебе бьют». Затем, спокойно, с той же отстранённой величавостью, добавила:
— Держись. Твой срок начался. И не забывай: пока я дышу — ты не свободна.
Амелька вышла из кабинета как в тумане. Внутри у неё сверкало одно слово, которое как молния прожгло мозг: "плата". Она знала, что теперь у неё не было ни права на ошибку, ни места для слабости. И в этой мысли — в этой тяжести — рождался страх, который не отпускал её и за дверью, и в коридоре, и в каждом повороте её жизни.
Стоя на улице, Амелия ощущала себя выброшенным щенком — мокрым, дрожащим, ненужным. Мир вокруг будто потерял краски: прохожие мелькали, машины гудели, окна магазинов сверкали витринами, но для неё всё было как в тумане, глухо, мёртво. Она впервые за долгое время не знала, куда идти, где искать спасения.
Внутри — пустота. Не было ни слёз, ни злости, ни даже отчаяния. Только ледяной ступор, парализующая неизвестность. Она понимала: что-то должно случиться, что-то страшное и неизбежное. Убьют ли её? Сдадут? Унижат так, что жизнь потеряет смысл? Ответа не было. Только вязкая тишина в душе.
И тут, в этом безмолвии, перед глазами всплывали воспоминания — как призраки из прошлого. Самое начало. Как всё выглядело тогда легко и даже красиво: встречи в дорогих ресторанах, смех, шампанское, подарки, платья, блеск ночных огней. Всё это казалось игрой в богатую жизнь. Но теперь Амелия ясно видела: за этим блеском медленно затягивалась петля. Она сама шаг за шагом вставляла голову в эту удавку.
Её начинала душить мысль: выхода нет. Ни назад, ни вперёд. Только ждать удара.
Она тряхнула головой, будто стряхивая липкие воспоминания. Надо было что-то делать. Одной ей не вынести этот кошмар. Амелия достала телефон и быстро написала девчонкам, бывшим «подругам по несчастью». Они согласились встретиться в центре, в маленьком кафе, куда раньше иногда забегали после работы.
Не раздумывая, она бросилась туда, словно к последней соломинке.
Они все ждали её в том маленьком кафе — привычном, пахнущем кофе и ванилью, где раньше после смены пересекались, смеялись, жаловались на клиентов и делились самыми сокровенными сплетнями. Столы были плотно расставлены, свет был тёплый, и казалось, что этот мир — безопасная, тёплая капсула, где можно ненадолго забыть о клиентах, о деньгах и о грязи. Девчонки перебирались, потягивали кофе, и разговор лился лёгкий: кто-то рассказывал про сумасшедшего клиента, кто-то хвастался новым платьем, кто-то смеялась — про первые дни в «деле», про тот момент, когда всё казалось праздничным и безобидным.