Когда Амелька вошла, разговор вдруг обрывается. Все одновременно перестали смеяться и посмотрели на неё — в её лице было что-то, что заставило замолчать каждую. Её шаги были быстрыми, но немного неуверенными; в глазах — ледяной шторм. Девчонки повернулись к ней: «Амель, что случилось?» — и в голосах слышалась тревога, та самая сестринская, нечёткая готовность защищать.
Она села, сжала чашку, вдохнула, чтобы говорить медленнее, не дать панике увлечься, — и рассказала вкратце: про Луизу, про тот разговор, про угрозы, про «плата придёт». Девчонки слушали, у кого-то губы поджались, у кого-то в глазах появился тот самый страх, выученный годами — страх перед хозяйкой, страх перед законом улицы. Они старались поддержать её словами: «Мы с тобой», «не переживай», «мы поможем», — но сами чуть ли не шепотом, потому что любая громкая мысль могла проскользнуть наружу и попасть не туда, куда надо. Поддержка была, но она была прописана в дозах: никто не мог дать гарантий, никто не знал, как бороться с тем, кто держал в руках целую сеть людей и денег.
Чтобы разбавить напряжение, разговоры возвращались к прошлому — и это была их общая защита: вспоминали, как всё начиналось, как ярко и красиво выглядели первые дни: рестораны со свечами, блеск на витринах, подарки, подарочная упаковка от клиентов, которые на секунду делали их королевами. Каждая рассказывала свою историю: кто-то про первый дорогой ужин, кто-то про платье, которое купили именно для этого «вечера жизни». Смех звучал, но в нём была печать того, что всё это было куплено — цена была видна, и сейчас она переворачивалась против них.
И в этот момент зазвонил телефон у Амельки. Когда на экране высветился «Мама», она застыла на долю секунды — а потом ответила дрожащим голосом. Голос матери был взволнован: «Рауф вышел в магазин, я послала его купить пакеты… а сейчас его забрали . Большая чёрная машина, люди в костюмах… я звонила в полицию — ничего не делают…сказали парень молодой погуляет и придет обращайтесь через три дня , мы не знаем, где он…» Слова матери сыпались, как обломки чего-то хрупкого. Амельку будто выворачивало наизнанку — весь мир сузился до этого одного слова: «Рауф».
Пальцы у неё задрожали, в чашке кофе застыла рябь. Негромко, почти шёпотом, она попыталась сказать успокаивающие фразы, но горло сжалось: «Мама, ты не паникуй, я сейчас приеду, я узнаю…» — но даже её собственные слова казались жалкими. В голове всё складывалось одним образом: похищение. Чёрная машина. Большая. Люди в костюмах . И тишина на телефоне ....
Она положила трубку, глаза у неё потухли, а ладони зажались в кулак так, что в ногтях выступил белый край. Девчонки видели это и встали в одно мгновение — привычное чувство общности, выработанное годами. «Что случилось?» — заговорили они одновременно, но теперь не как раньше. Теперь их голоса были ровными, деловыми, тотчас планирующими действия.
Амелька рассказала им, что услышала. Слова летели быстро, режучи воздух: «Они толкнули брата в машину… большая чёрная машина… мама звонила в полицию — те ничего не делают… он в чужом городе, он не знает никого…» В кабинете кафе повисла такая тишина, что слышалось, как за окном проехала машина. Кто-то из девчонок схватил себя за голову, кто-то ощутил холодный прилив гнева — не столько на похитителей, сколько на тот мир, где такое возможно.
Они пытались что-то придумать. Кто-то предлагал звонить Павлу, кто-то — сразу рвать контакты, кто-то шептал о том, чтобы не вылезать вон из кафе и срочно молчать. Но план был ужасно шатким . Девчонки повернулись к ней и сказали то, что могли: «Мы едем с тобой. Где он последний раз был? Что запомнила мама? Пробей номера, адреса, постарайся вспомнить — кто мог» — всё это звучало, как скороговорка, как попытка собрать воедино рассыпанные осколки.
Амелька, сжатая в оцепенении, пыталась вспомнить: номер машины на которой ездили громилы Луизы. куда именно они могли его увезти? Девчонки вынули телефоны и начали обзванивать: кого только можно — знакомых, клиента, который иногда виделся в районе, таксистов, все, кто хоть как-то мог дать след. Но город был чужой, и это ощущение не покидало:погромный город — это было не место, где на каждое действие откликаются, и полиция почему-то двигалась с удивительной медлительностью.
Пара девчонок с синими от усталости глазами переглянулись, и одна из них, самая решительная, прошептала: «Нужно искать через связи. У нас есть люди. Пусть кто-то заходит к Павлу, пусть он звякнет детективу. Если это действительно Луиза — она бьёт по семье. Значит, надо бить по ней: её же слабость — её показушность, связи, ее клиенты с положением». Но сказанное это звучало как скороговорка отчаяния — у всех мысль только одна: семья — слабое место, и теперь её использовали как рычаг.