Она с трудом выдавила слова, голос дрогнул:
— И что теперь? Кто? Кто убил отца Павла? Дайте мне эту информацию. Я сама объясню Павлу. Ему нужно знать…
Глаза её налились слезами, но она упрямо смотрела прямо. Потом добавила, почти умоляя:
— Скажите, что мне теперь делать? Как мне найти брата? Где его искать? Куда его могли увезти?..
Детектив молчал несколько секунд, будто выбирая выражение, и в его взгляде не было ни жалости, ни участия. Он смотрел на неё, как на пустое место. Затем холодно, с резкостью, будто бритвой по живому, произнёс:
— Ты мне ничего лично не платила. Ни за какую помощь. У меня был разговор с Павлом, но не с тобой. С такими, как ты, подстилками, я дела иметь не собираюсь. Так что собирай свои манатки и пошла вон из моего кабинета.
Эти слова ударили её, словно кулак в живот. У неё перехватило дыхание. Всё внутри оборвалось, сердце будто рухнуло в пустоту. Она поднялась, шатаясь, как после тяжёлого удара, и направилась к двери, едва держась на ногах.
И уже на выходе, когда она хотела просто уйти и не слышать больше ничего, его голос снова разрезал воздух:
— Ищи своего брата. Только зря. Луиза живыми никого не оставляет. Тем более теперь, когда ты её подставила.
Амелька замерла на пороге. В спину летели новые слова, каждое — как камень.
— А ты чего хотела? Красивую жизнь за счёт эскорта? Ты где-то видела, чтобы из этого кто-то выбрался по-хорошему? Чтобы жила себе спокойно, как белая и пушистая? Да ты дрянь. Ты разрушала нормальным семьям жизнь. Тебя вызывали как сосуд — использовали и бросали. А теперь ты ещё пытаешься что-то доказать?
Голос детектива был холоден, жёсток, и он не замолкал, пока слова буквально не вонзались в её спину.
У Амельки ноги подкашивались, всё внутри горело от унижения и стыда. Она и без того знала всю правду о себе, она носила этот груз каждый день — но услышать его со стороны, чужими, безжалостными словами… это было убийственнее всего. В ушах звенело, грудь сдавило так, что стало трудно дышать.
Она вышла в коридор уже пустая, без сил, как будто вся жизнь вытекла из неё в том кабинете.
Дверь кабинета закрылась за её спиной, и в коридоре воцарилась тишина. Гулкие шаги по холодному полу отдавались эхом, будто издевались над ней: раз — два, раз — два… Она шла, но сама себя почти не чувствовала. Всё внутри было обесточено, как будто из неё вытянули все силы, все эмоции.
Когда Амелька вышла на улицу, холодный воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Мир вокруг жил своей жизнью — машины проезжали мимо, люди спешили куда-то по своим делам, смеялись, переговаривались, покупали кофе в уличных киосках. А для неё всё словно остановилось. Она стояла, и этот шум большого города ощущался не как жизнь, а как далекий, чужой фон, который больше не принадлежит ей.
Она впервые за долгое время не плакала. Слёз не было. Вместо этого — пустота, такая густая и вязкая, что ей казалось, будто она застряла в чёрной трясине. Ни злости, ни истерики — только ступор. Даже сердце билось как-то глухо, словно под водой.
Мысли путались. Что теперь? Где искать брата? Жив ли он? А если Луиза сдержит свою угрозу?.. Она понимала — детектив прав: Луиза редко оставляла свидетелей. Но принять это означало смириться. А смириться она не могла.
И в то же время каждый шаг, каждый вдох отдавался тяжёлым грузом. Перед глазами всплывали картины: первый день в эскорте — блеск, рестораны, запах дорогих духов, шампанское в бокалах. Тогда ей казалось, что она попала в сказку. А теперь эта сказка превратилась в петлю, затянувшуюся на её шее. С каждым воспоминанием дыхание становилось тяжелее.
Она села на ближайшую лавку, не обращая внимания на прохожих. Смотрела прямо перед собой, но взгляд был пустой, стеклянный. В голове пульсировала только одна мысль: это неизбежно. Будто весь мир сговорился уничтожить её шаг за шагом.
Амелька вспомнила брата — маленького, смешного, который вечно дёргал её за волосы в детстве, просил поиграть, кричал: «Сестра, сестра!» Теперь он где-то там, в чужих руках, напуганный, беспомощный. И именно из-за неё.
Тело пробрала дрожь. Казалось, что холод идёт не от ветра, а изнутри, прямо из сердца. Она обняла себя руками, словно пытаясь удержаться, не развалиться на куски. Но удержать себя было невозможно — слишком много всего обрушилось разом.