Руки дрожали, будто её трясло от холода, но на самом деле это был страх и отчаяние. Она чувствовала, как в пальцах нет силы, и даже телефон в руке казался тяжёлым камнем, который сейчас выскользнет.
В животе всё сжалось. Всплыла тошнота — та самая, что мучила её последние дни, но теперь она была не от возможной беременности, не от еды, а от внутреннего ужаса. Казалось, будто внутри всё сводит в болезненный узел.
А в голове в этот момент стоял хаос. Мысли метались: «Нет, он не может так думать! Он же знает! Он же слышал от меня! Почему он не верит?! Почему сейчас?!» Но чем больше она пыталась зацепиться за эти мысли, тем больше проваливалась в бездну.
Её горло пересохло, язык будто прилип к нёбу, слова не шли. Когда она пыталась заговорить, получался сдавленный хрип. Ей хотелось кричать, бить кулаками в стены, в окно такси, в саму реальность — но тело было парализовано.
Глаза горели — не от слёз, а от их отсутствия. Она даже плакать не могла. Слёзы застряли где-то глубоко внутри, и это делало ещё больнее. Потому что когда нет слёз, нет выхода для боли, и она остаётся внутри, распирая, душа изнутри.
А самое страшное — это чувство полной пустоты вокруг. До этого даже в самые тёмные моменты у неё была надежда на Павла. А теперь — он сам забрал эту надежду. И мир стал плоским, серым, чужим.
Внутри её словно заживо похоронили.
Телефонный звонок от мамы будто вырвал Амельку из её собственного ада, где она только что потеряла почву под ногами после разговора с Павлом. Голос матери всегда был для неё глотком воздуха — тем единственным, что ещё удерживало её от полного распада.
Мама говорила торопливо, срывающимся голосом, но старалась держаться: она сообщила, что только что они с отцом подали заявление о похищении Рауфа. В словах матери звучала надежда — будто бумажка, печать и подпись уже должны были что-то изменить, уже должны были стать спасением.
Амелька слушала, кивала в пустоту салона такси и отвечала:
— Мама, я бегаю, я тоже ищу, я сейчас к другу еду, он поможет… Он своих подключит, мы волонтёров соберём, будем искать братишку. Я обещаю, мы его найдём.
Она говорила эти слова как заклинание — не столько для мамы, сколько для себя самой. Но голос её дрожал, и каждое слово отдавало болью в груди.
Мама, будто тоже стараясь держаться, отвечала:
— Доча, хорошо, я верю. Мы тоже тут будем. Уже всё подали, теперь, может, хоть пошевелятся.
И в этот момент Амелька услышала, что мама с кем-то поздоровалась прямо на улице возле подъезда.
— Здравствуйте… да, это моя дочь… — донёсся до уха Амельки голос матери.
И вдруг — тот самый, холодный, режущий, как лезвие, знакомый тембр. Луиза.
У Амельки кровь застыла в жилах. Её словно ударили током. Она прижала телефон к уху так, что пальцы побелели, и даже дыхание сбилось. Она не хотела верить, не могла — но услышала это слишком отчётливо, слишком узнаваемо.
Голос Луизы звучал мягко, почти заботливо:
— Конечно, мы любую помощь окажем. Давайте, я с вами поднимусь, фотографии посмотрим, распечатаем, волонтёрам передадим.
А мама, ничего не подозревая, доверчиво добавила:
— Конечно, заходите. Спасибо вам большое. Любая помощь сейчас важна.
И дальше — нож в сердце Амельки:
— Доча, ладно, волонтёрская группа уже подошла, я сейчас зайду пока к тебе в квартиру, дам фотографии Рауфа. Потом перезвонимся.
Линия оборвалась.
И в ту же секунду у Амельки внутри что-то обрушилось окончательно. Как будто вся её душа провалилась вниз, в бездонную пропасть. Её прорвало, но даже не в слёзы — это был крик внутри, разрывающий грудь на части. Руки дрожали так, что телефон чуть не выпал. Она упала спиной к сиденью такси, будто потеряла опору.
Ей стало хуже, чем когда Павел оттолкнул её холодными словами. Потому что если его можно было ещё умолять, объяснять, то здесь — её собственная мать, её семья, в чьём доме теперь сидит волчица, обманувшая всех.
В груди стало тесно, дыхание сбилось, и Амелька впервые за всё время ощутила настоящий животный страх — не за себя, а за мать, за отца, за Рауфа, за их дом, в который зашла сама Луиза.
И этот страх не имел выхода — он просто сжимал её со всех сторон, давил, ломал изнутри.
29 глава . Цена красивой жизни
Таксист, обернувшись через плечо, сказал ровным голосом:
— Всё, девушка, мы приехали, ваш адрес.
Амелия, будто в тумане, расплатилась, выскользнула из машины и закрыла за собой дверцу. Такси тронулось, оставив её одну — прямо перед огромным серым складом, бесконечно высоким и глухим, словно бетонная стена, от которой не отзовётся ни один звук. Ключей у неё не было, дверей, в которые можно войти, тоже не было — только адрес, который дала Юля, и жгучая мысль, что именно здесь могут держать Рауфа.