Она стояла, сжимая в ладони телефон, а внутри всё срывалось вниз. Голова заполнилась самыми страшными картинами: тёмные коридоры, верёвки, кровь, крики брата. Сердце било так, будто грудная клетка сейчас треснет. Впервые в жизни Амелия ощутила, что её тело не слушается — ноги не шли, руки дрожали, дыхание сбивалось.
И вдруг взгляд её зацепился за витрину небольшого магазина неподалёку. Как во сне, она направилась туда. Словно кто-то вёл её — не разум, не воля, а просто отчаянный инстинкт. Она зашла внутрь и, даже не задумываясь, произнесла впервые в своей жизни:
— Пачку сигарет… и зажигалку.
Продавщица, даже не взглянув, протянула товар. Амелия вышла обратно на улицу, остановилась прямо возле двери магазина, сорвала плёнку, вытряхнула первую сигарету, сунула в губы и тут же неловко прикурила. Дым обжёг горло, вызвал кашель, но она делала затяжку за затяжкой, словно пыталась удержаться хоть за что-то, утопить внутри тот крик, который рвался наружу. Тело трясло так, что едва не выпадала зажигалка.
В этот момент в телефоне мигнул экран — пропущенный звонок от мамы. Амелия, ещё не до конца придя в себя, перезвонила. И тут голос матери, сорванный, резкий, чужой, разорвал её изнутри. Но это была не мать — это была Луиза, которая, стоя рядом, рассказывала о том, что показала видео, фотографии… всей правды.
Затем в трубке раздался дикий крик её матери. Настолько жёсткий, что Амелия едва удерживала телефон в руках. Голос рвал уши, разрывал сердце:
— Ты всё это время нам врала! Ты — эскортница! Ты позоришь нас!
Каждое слово матери било по голове, как молот. Амелия пыталась хоть что-то вставить, но речь заплеталась, дыхание перехватывало. Она только шептала что-то невнятное сквозь слёзы, а мама кричала всё громче, так, что в её голосе слышался не только гнев, но и ужас, и отвращение.
И где-то рядом в трубке прорвался отец. Его голос был низкий, сорванный, почти звериный. С каждой секундой он кричал сильнее, и в его словах не было ни тени жалости:
— Подкоха! Грязь! Из-за тебя всё! Это ты во всём виновата! Это ты Рауфа загубила!
Амелия стояла посреди улицы, прижимая телефон к уху, а вокруг неё словно растворился весь мир. Машины проезжали, люди шли мимо, но всё это не имело значения. Её качало, сердце стучало в висках, сигарета выпала из пальцев, обожгла руку — но она даже не почувствовала.
Мать орала так, что казалось — кричит прямо в лицо:
— Вот почему тебя рвёт в последнее время! Ты залетела, да?! От кого-то залетела, дрянь! Это ты всё натворила, это ты Рауфа погубила!
Слёзы катились по щекам, но Амелия уже не понимала — плачет ли она или просто внутри всё ломается. Мир сужался до этого голоса в трубке. И вдруг последнее — как удар ножом в сердце. Голос матери, сухой, ледяной:
— Для нас ты умерла. Ты больше не дочь. Молись, дрянь, чтобы с Рауфом всё было в порядке.
С этими словами связь оборвалась. Экран телефона погас, и в ту же секунду ноги у Амелии подкосились. Она медленно сползла вниз по холодной бетонной стене склада. Её плечи вздрагивали, дыхание рвалось хрипами, а в голове звучали только слова родителей. Они вонзались в неё, как лезвия, и каждый раз глубже, глубже.
Она обхватила себя руками, словно пытаясь удержать от полного распада, но внутри было пусто. Только холод и чёрная дыра безысходности.
“Это всё я… это всё я…” — как молитва, как проклятие, повторялось в голове Амелии. Слова матери и отца ещё звенели в ушах, будто они кричали прямо сейчас.
Она сидела на холодном бетоне у склада, сжимая телефон так, что побелели пальцы. Пальцы дрожали, губы горели от табачного привкуса, а внутри всё выворачивалось. Дым ещё стоял в лёгких, и от него кружилась голова, но это было ничто по сравнению с той тяжестью, что легла на грудь.
“Для нас ты умерла…” — воткнулось прямо в сердце.
“Ты залетела, дрянь…” — будто приговор.
“Это ты во всём виновата…” — и от этих слов внутри не осталось ничего живого.
Амелия уткнулась лицом в колени и зажмурилась. Перед глазами вспыхивали картинки: то Рауф — маленький, смеётся, гоняется за ней по квартире, то — мама, которая раньше гладила её волосы и называла “доченька”. И вот та же мама кричит, отталкивает, отрекается.
— Я же… я же пыталась… — прошептала она, сама не понимая, кому обращается. Голос сорвался, стал сиплым.
Она вспомнила, как скрывала от родителей, как врала, что работает медсестрой , что подрабатывает где-то, лишь бы не смотреть им в глаза и не видеть разочарование. А теперь — правда разнесла всё в клочья. Не осталось даже надежды на то, что можно будет оправдаться.