У Амели всё внутри оборвалось. Её тело мелко дрожало, слёзы уже катились по щекам, но она не отвела взгляда от брата. Смех вокруг разрывал её душу, но она, сквозь отчаяние, пыталась достучаться:
— Рауф… вспомни… ты же всегда говорил, что я твоя маленькая сестрёнка… что ты меня не оставишь… пожалуйста, очнись…
Но ответом ей снова стал лишь пустой взгляд. Он будто стоял на грани — живой телом, но уже мёртвый душой.
Смех Луизы снова прокатился по залу, пронзительный, безжалостный:
— Ах, какая трогательная сцена! Хоть кино снимай! Сестра зовёт братика, а он даже имени её не помнит! Ахахаха!
Амелья в этот миг почувствовала, что рушится не только её сердце, а весь мир вокруг.
Щелчок пальцев Луизы разрезал воздух, как выстрел. Гулкий смех её людей мгновенно стих, осыпался, словно разбитое стекло. Наступила гнетущая тишина — такая, что даже сердце Амели стучало слишком громко, будто предательски выдавая её страх.
Луиза шагнула вперёд. Каблуки её отстукивали уверенный, властный ритм, и каждое «цок» отдавалось эхом по залу. Она остановилась прямо напротив Амели, склонила голову чуть набок, всматриваясь в её заплаканное лицо, и заговорила низким, спокойным, но ледяным тоном:
— Ну вот, посмотри, куда ты всё завела.
Слова падали, как удары кнута.
— Подругу ты зарезала. Сегодня — всё, нет её. Родителей потеряла: твой отец, как я знаю, в больнице — сердце не выдержало, когда правда про тебя вскрылась. Мать твоя — в полном аду, и знаешь почему? Из-за тебя.
Амелька замерла, дыхание сбилось. Казалось, каждое слово вонзалось ей прямо в грудь.
Луиза прищурилась и с жестокой насмешкой продолжила:
— Брата своего довела… до суицида. Посмотри на него. Вот твой результат. Любовь свою — Павла — тоже просрала. Он тебя ненавидит. И знаешь что? Всё это полностью только твоя вина.
Луиза сделала паузу, словно смаковала тишину, в которой её слова эхом отдавались в голове Амели.
— Я тебя предупреждала, — её голос стал ещё ниже, холоднее. — Но нет же, ты решила, что можешь играть в героя. Решила обмануть меня. Ты украла у меня флешку. Своими же клиентами. С теми, с кем ты спала. — Луиза усмехнулась и чуть склонилась ближе, почти шепотом, но так, что в этом шёпоте слышалось больше яда, чем в крике. — Я пыталась объяснить тебе: со мной лучше не шутят.
В этот момент зал будто сжался вокруг Амели. Слова Луизы прозвучали как приговор. Её вина, её страх, её потеря — всё свалилось на неё лавиной, давя так, что невозможно было ни вдохнуть, ни вымолвить хоть слово.
Амелька сорвалась. Слёзы катились по её щекам, грудь сдавило так, что дыхание рвалось наружу криком. Она, задыхаясь, почти захлёбываясь в собственных рыданиях, закричала:
— Я не убивала Юлю! — голос её дрогнул, но в нём звучало столько боли, что стены казались дрожали. — Я её уже такой увидела! Я не трогала её!
Перед глазами тут же вспыхнула сцена: тёмное помещение, лужа густой крови, неподвижное тело Юли, её безжизненные глаза, глядящие в никуда. Амелька всхлипнула так, что сердце сжималось. Картина впилась в её память и снова ударила по ней, как молотком.
— Это не я… — шептала она, качая головой, будто пытаясь прогнать видение. — Я зашла — и она уже лежала… уже всё…
Силы покинули её, и она едва держалась на ногах. Но, обернувшись в сторону брата, она отчаянно закричала:
— И Рауфа я не доводила! Вот он! Вот же он! Его ещё можно спасти! — голос сорвался на истерический визг, полный безысходности и мольбы.
Она бросилась вперёд, но чьи-то руки тут же грубо удержали её на месте. Амелька рыдала, тряслась, била кулаками воздух, но продолжала умолять:
— Он живой, слышите?! Ему можно помочь! Не говорите, что всё кончено! — её голос дрожал, но в нём звенела отчаянная вера, как тонкая струна, готовая лопнуть.
А потом, будто обессилев, она опустила голову, и слова вырвались из неё глухим, сломанным голосом:
— Родители… да… да, это моя вина… — она рыдала, но уже не кричала, а будто признавалась перед самой собой. — Папа… мама… всё из-за меня…
Слёзы текли по лицу, капали на пол. Она всхлипывала, не находя воздуха, и вдруг почти прошептала, но с такой силой, что её услышали все:
— Паша тут ни при чём. Это я. Это я виновата. Только я.
И в этот миг она выглядела не побеждённой, а сломанной. Но вместе с этим — страшно настоящей. Она больше не пыталась оправдаться перед Луизой, она словно кричала миру, что готова взять всю боль на себя, лишь бы брату, хоть кому-то из близких, ещё можно было помочь.
Слова Амели эхом разлетались по пустому складу, смешиваясь с её всхлипами. Она билась в истерике, рыдала, кричала, признавалась в вине, как будто хотела разом вырвать из себя всё, что накопилось. Но вместо понимания её крик встретил холодный и жестокий ответ.