Сначала послышался смех. Грубый, низкий, будто ржание. Один из головорезов, сложив руки на груди, захохотал во всё горло:
— Слышали?! Она сама признаётся! — и ткнул пальцем в Амельку. — Ещё и братца своего оправдывает!
Другой добавил, не скрывая издёвки:
— Да она уже в маразме! Её трясёт, а она всё "не я, не я" твердит. Так крысы всегда и делают — до последнего врут, даже когда в крови по горло!
Гул хохота прокатился по толпе. Одни хлопали ладонями, другие издевательски кривлялись, повторяя тоненьким голосом: "Это не я, это не я…" Амелька, с залитыми слезами глазами, пыталась перекричать их, но чем громче она кричала, тем громче становился их смех.
И только Луиза молчала. Стояла неподвижно, скрестив руки, и смотрела на Амельку так, словно наблюдала за слабой, поломанной игрушкой, которую можно добить одним движением пальца. Когда смех стал уже оглушающим, Луиза щёлкнула пальцами.
И мгновенно — тишина. Давящая, тяжёлая, будто воздух стал гуще. Никто не смел даже хмыкнуть.
Она подошла ближе, каблуки её цокали по бетонному полу, и остановилась прямо напротив Амели. Наклонившись, Луиза холодно, почти ласково прошипела:
— Ну вот, смотри на себя. Ты вся мокрая от слёз, стоишь тут и орёшь, будто кто-то ещё поверит твоим жалким оправданиям. Думаешь, твои рыдания что-то изменят? — её голос был как нож, ледяной и острый.
Она выпрямилась и кивнула на Рауфа:
— Ты сама довела его до этого состояния. И ты ещё смеешь кричать, что он жив и его можно спасти? Смешно. Жалко даже.
В толпе снова прокатился тихий, сдавленный смешок, но никто уже не осмеливался ржать вслух. Все смотрели только на Луизу, ждали её слов.
А Луиза, прищурившись, добавила ещё тише, так, что каждое слово ударяло в Амелю, как хлыст:
— Родители от тебя отвернулись, Паша ненавидит, подруга мертва, брат на игле, и всё это — твои руки. Ты сама себя похоронила.
И она улыбнулась. Холодно, страшно.
Луиза кивнула — и это был приказ, короткий и железный. Двое головорезов подскочили к Рауфу, разорвали верёвки, которые держали его корпус, и, почти волоча, поставили его перед собой. Поставили как на суд: прямо перед ним — что-то вроде табуретки, простая жесткая опора, на которую его потом должны были посадить. Но верёвка на шее осталась, она сжимала, не давала ему свободы, как символ окончательной капитуляции — он был наполовину человек, наполовину привязанный предмет.
Амелька смотрела на это безумие, и мир вокруг превратился в замедленную ленту: шаги, дыхание, стук каблуков — всё растянулось, каждое движение обернулось ножом в груди.
Луиза подошла ближе. Её лицо — холодная маска удовольствия; глаза — чёрные, бесстрастные. Её голос звучал как приговор:
— Я хочу, чтобы ты всё увидела. И запомнила каждую мелочь. И поняла: это тебе с этим и сдохнуть. Я хочу, чтобы ты своими руками закончила жизнь любимого брата.
Эти слова легли на Амелию как ледяная плита. В её голове вспыхнула бездна: ни за что, ни за что… Вся надежда, все планы, все маленькие тайны, которые она носила, вдруг собрались в одной точке — и эта точка называлась «убийство собственными руками». Её тело было готово взорваться, но оно осталось парализованным: ноги не слушались, голос застрял, руки — будто чужие.
Она начала кричать. Сначала звук был бессвязным, рвущимся:
— Нет! Нет! Это мой брат! Я не буду! Я не смогу! Я лучше сама умру — но не он!
Слёзы, рыдания, мольбы — всё сыпалось наружу как последний отчаянный порыв. Она билась в цепях слов и чувств, пыталась удержать тот крошечный мостик разума, который связывал её с миром, где ещё есть совесть и жалость.
Но вокруг был другой мир. Головорезы толпились, глаза их блестели от азарта и сильной крови. Они тянули время, наслаждаясь ожиданием, растягивали её боль, как натянутую струну. А Луиза стояла, как судья над приговором, и смотрела на Амельку с такой злобой, будто в её сердце поселился настоящий демон.
Амелька продолжала отнекиваться, слова срывались в хрип:
— Нет… нет… это не для меня… не так… пожалуйста…
Она цеплялась за их слова, за их лица, за воздух, за мысль, что это можно отменить — но понимание приходило как холодный укол: «если ты сейчас шевелишься — они убьют нас обоих на месте». Лежало где-то это ужасное знание, давило, отрезало выход.
Тогда Луиза, не меняя интонации — тихо, но с той угрозой, которая не допускает возражений, — произнесла по-деловому, словно оформляя договор смерти:
— Ты хочешь красивую жизнь? Ты захотела быть выше всех? Заплати за это. Сейчас. Своими руками.
Казалось, что мир вокруг перестал существовать. Амелька видела только лицо брата, и на нём — пустота или оцепенение, а может, он уже не мог ничего понять; не слышал; не ощущал. Она бросилась к нему, долго забыв про страх, но её удержали. Сильный толчок в лицо — и сознание будто отшатнулось. Она упала, и мир закружился.