Одним движением развязал пояс халата — и он скользнул вниз по его телу.
Он был абсолютно голым.
Амелька непроизвольно отступила на шаг назад.
Перед ней стоял мужчина лет сорока с мощным, поджарым телом, бритой грудью и густыми, чёрными волосами ниже пояса.
И он уже возбуждён.
Было невозможно не заметить, как всё подрагивало, напрягалось, пульсировало.
Он смотрел на неё, не моргая. Как на мясо.
Как на еду.
У неё пересохло во рту. Внутри всё сжалось.
В голове промелькнула фраза Юльки про таблетки, про боль.
"Если будут драть..."
— Ты чего застыла? — вдруг прорычал он. — Думаешь, я за это бабки плачу, чтобы ты тут глазами хлопала?
Она попыталась выдавить улыбку, но губы не слушались.
Он шагнул ближе. И она уловила запах тела, алкоголя, сигар.
А потом — резко, с силой — схватил её за плечо.
— Ты чё, сука, грязной ко мне в постель ляжешь? — прошипел он, сжав её кожу пальцами так, что наверняка останется синяк. — Быстро — в душ.
Иди, мойся, шлюха.
Он толкнул её вперёд.
Амелька, запнувшись о ковёр, пошла, стараясь не дышать.
Душ оказался прямо за стеклянной перегородкой.
Слишком просторный. Слишком открытый.
Она включила воду, дрожащими пальцами открутила температуру.
Тёплая струя побежала по коже.
Амелька стояла под напором, как под проливным дождём.
Тряслись колени.
Сердце колотилось, как бешеное.
Она вытащила из сумочки таблетку — ту самую. Юлькину. Сухо сглотнула, не запивая.
Потом ещё секунду стояла, глядя в стену.
Это всё ради бабок, ради выхода, ради новой жизни, ради... чего?
Она не знала.
И всё равно вытерлась, натянула на себя халат и вышла — к нему.
Он уже лежал на широкой кровати, раскинув руки за головой. Халата, конечно, на нём не было — только напряжённое, чужое, слишком живое тело.
Когда она вышла из душа, завернувшись в большое белое полотенце, он скользнул по ней взглядом.
Долгим. Прожигающим. Слишком жадным.
— Сними, — сказал он спокойно, но в голосе не было ни грамма нежности.
Амелька стояла на месте, пока он не дёрнул подбородком:
— Я сказал: сними. Покажи, за что ты тут бабки получаешь.
У неё задрожали пальцы.
Она расстегнула полотенце и медленно развернула его, как платье.
Тело, ещё влажное, покрылось мурашками от холода — и от взгляда.
Он приподнялся на локтях.
— Повернись.
Она повернулась.
— Согнись. Ещё. Ниже.
Она подчинилась.
Стыд жёг изнутри.
Но она была не здесь. Где-то далеко. Она старалась не чувствовать.
Таблетка действовала. Словно всё происходило не с ней.
— Ложись.
Она легла.
— Раздвинь ноги.
Она сделала это.
— Трогай себя. — Голос его стал ниже, тяжелее.
Она закрыла глаза и подчинилась.
Слёзы подступили сами собой.
Он застонал — и вдруг резко оказался рядом.
Схватил её за бёдра, потащил ниже.
Его хватка была железной. Он вонзался, как ломом. Без подготовки. Без ласки. Без остановки.
— Вот так, сучка, — прошипел он ей в ухо. — Молчи. Нравится тебе это, да?
Амелька вцепилась в простыни.
Хотела кричать, но горло сжалось.
Губы дрожали. Всё внутри жгло.
Боль. Боль. Боль.
И беспомощность.
Полное одиночество.
Она смотрела в потолок, в эту мягкую, дорогую люстру.
И думала только об одном:
только бы скорее кончил. Только бы быстрее ушёл. Только бы это закончилось.
Он лежал рядом, дыхание постепенно выравнивалось. Но не прошло и пары минут, как он снова зашевелился.
— Чё, думаешь, всё? — буркнул он, садясь. — Второй раунд, малышка. Не расслабляйся.
У неё сжалось внутри. Она только-только начала приходить в себя, тело ломило, между ног жгло и саднило. Она надеялась, что он просто заснёт. Но нет. Он уже скинул халат, его член вновь начинал наливаться. Он наклонился к ней, тронул её грудь, сжал, дёрнул за сосок — больно.
— Поднимайся, — приказал. — На колени.
— Можно… пожалуйста… — прошептала она, даже не понимая, что хочет сказать. Он перебил:
— Ты что, охуела? Думаешь, я за это заплатил, чтобы ты тут свои "пожалуйста" лепетала?
Он схватил её за волосы и резко дёрнул, скинул на пол прямо перед кроватью. Холодные плитки впились в колени. Он встал перед ней, схватил за затылок, прижал к себе.
— Работай. И чтобы без зубов.
Она послушно открыла рот. Глотала слёзы и чужую власть. У неё начинался спазм в горле, но он лишь стонал громче, всё глубже, всё грубее, пока не вжал её лицом в себя с такой силой, что в ушах зазвенело.
Потом толкнул её на кровать, сам залез сверху, закинул её ноги себе на плечи и начал второй заход — ещё более яростный. Как будто ему надо было что-то доказать, выбить из неё всё сопротивление.
Каждое движение — как удар.
Каждая минута — как вечность.
Он держал её за горло, за волосы, прижимал, шлёпал по бёдрам. Ругался. Унижал.