Такси подъехало в 07:45.
Поездка — гробовая тишина. Ни музыки, ни слов.
Гостиница была та же. Она знала каждый поворот, каждый шаг. Как будто снова вернулась туда, где потеряла что-то, что уже не вернуть.
На ресепшене её не остановили. Кивнули — номер уже оплачен, её ждут.
Она поднялась на третий этаж, шаг за шагом.
И когда дверь открылась — она поняла, кто это.
Он сидел в кресле у окна, в том же тёмном костюме, с ухмылкой, как тогда.
Тот, кто не просто её трахал.
Тот, кто ее унижал и ломал все изнутри.
Гостиничный номер. Дверь захлопнулась за её спиной.
Тишина. Только гулкий стук сердца в висках и морозный укол в пальцах ног — она совсем замёрзла, пока добиралась сюда. Плащ липнет к телу, под ним — ничего, ни трусов, ни лифчика. Только кожа, дрожь и чёрные ботфорты до бедра.
Он уже был там — сидел в кресле у окна, полуразвернутый, нога на ногу, в руках бокал с янтарной жидкостью. Увидев её, даже не моргнул. Просто ухмыльнулся.
— Ну наконец-то, — его голос был лениво-пошлый, как будто она опоздала на собственную казнь.
Она стояла прямо у двери. Взгляд в пол. Хотелось завернуться в этот жалкий плащ и исчезнуть. Но было поздно.
— Раздевайся, — сказал он.
Сердце пропустило удар.
— Здесь холодно, — тихо выдохнула она.
— Ничего. Сейчас станет жарко.
Она медленно расстегнула ремешок на поясе. Пальцы тряслись. Плащ соскользнул с плеч, и шёлк упал на пол. Воздух ударил по голой коже — грудь покрылась мурашками, живот вздрогнул. Она стояла полностью обнажённая, только в ботфортах. Словно не человек — картина для наслаждения.
Он встал, подошёл. Не торопясь. Близко. Так, что она чувствовала его дыхание на щеке.
— Холодная, как лёд, — прошептал он и провёл пальцами по её ключице. — Надо тебя согреть.
Он открутил крышку с бутылки виски, сделал глоток… и вдруг плеснул остаток ей прямо на голову. Горячее жгучее спиртное стекало по волосам, по лицу, по груди, между ног.
— Вот. Теперь ты теплее, — усмехнулся он. — Обеззараженная. Готова к использованию.
Она замерла, сжав зубы, сжимая кулаки. Пахло виски, блевотой, грехом. Он сжал её подбородок, заставил посмотреть в глаза.
— А теперь — душ. Промоешь всё. Глубоко. Особенно сзади. Мне надо, чтобы было чисто.
— Это не обязательно, — глухо ответила она, сдерживая слёзы.
— А я сам решу, что обязательно. И я тебя проверю.
Он отстранился, как будто ей давая шанс на бегство. Но бежать было некуда.
Она пошла в ванную.
Горячая вода стекала по волосам, по шее, обжигала плечи, пока она стояла, обняв себя руками, пытаясь согреться не только телом, но и разумом. Сердце стучало в висках, будто отбивая тревожный ритм: «Беги. Поздно. Терпи».
Она ещё не успела вздохнуть полной грудью, как дверь душевой резко распахнулась.
— На колени, — рявкнул он.
Он уже был полностью голым, и в его глазах не было ни намёка на возбуждение. Только власть. Только игра в абсолютный контроль.
Амелия вздрогнула от холода, но подчинилась. Ботфорты уже стояли в углу, плащ был сорван, кожа покрылась мурашками. Она опустилась, касаясь коленями холодной плитки, и холод слился с горячей водой, которая всё ещё лилась сверху. Она не знала, чего боится больше — его или самой себя в этот момент.
Он схватил её за волосы, подтянул лицо ближе, заставляя посмотреть в глаза.
— Ты знаешь, зачем здесь. Ты — товар, Амелия. Ты отрабатываешь.
Он не оставлял времени на паузы. Он руководил каждым её движением — рукой, губами, телом. Грубые команды, насмешливые слова, капли воды, смешанные с остатками виски, стекали по её лицу.
Он требовал больше, сильнее, глубже. Она задыхалась. Он не слушал. Всё происходило, как во сне — грязном, липком, от которого нельзя проснуться. Только где-то в голове звучал глухой вопрос: «Сколько ещё?»
Когда он вошёл в неё, не спросив, не предупредив, он сделал это резко, с толчком, от которого у неё подкосились ноги. Он поднял её, прижал к кафелю, лицо почти касалось стены. Сильные руки удерживали её, двигая в нужном ему ритме. Жестко, почти мстительно. Он царапал её кожу, оставлял следы.
А она молчала. Уже не потому что боялась. Просто не чувствовала смысла.
И лишь когда всё кончилось, когда он, тяжело дыша, отстранился и вышел, она осталась под водой. Горячая вода снова лилась сверху, но она больше не грела.
Она не чувствовала собственного тела. Оно ныло. Каждая клеточка. Словно её избили — не физически, а как-то глубже. Изнутри. Истерзали, вывернули наизнанку и бросили обратно в холодную, душную комнату.