Пальцы дрожали. Голова всё ещё гудела от похмелья, но теперь к тупой боли добавился страх. Не тот, который приходит резко, как удар молнии. А тот, который поднимается изнутри, будто чёрная вода поднимается по горлу и вот-вот затопит лёгкие.
Венок. Похоронный венок. Кто-то знал её адрес. Кто-то знал, где она живёт, и знал достаточно, чтобы передать послание — "Я всё помню, сука". Это не шутка. Не угроза на эмоциях. Это — предупреждение. Или приглашение в ад.
Паша.
Казалось, с ним она может дышать. Но теперь и он оказался связан с этим ужасом. С тем мужчиной, с той злой улыбкой, от которой тело Амелии сжалось в клубок. Он знал её. Узнал. Подмигнул. Он был одним из тех, кто может захотеть забрать её как товар. А Паша? Паша не понял ничего. Или понял, но сделал вид, что всё хорошо.
Луиза. С её смехом, руками на горле и видео в телефоне. С её холодными глазами и бумажкой с адресом, как вызовом в клетку. Амелия была товаром. Штрафованным. Осмеянным. И, судя по венку, — отмеченным. Метка уже на ней.
Она больше не чувствовала себя человеком. Её тело больше не принадлежало ей. Даже её страх больше не был её. Он принадлежал всем, кто тянул за ниточки.
Если этот человек знает её адрес — значит, он может прийти. В любое время. Он может ждать у подъезда. Он может знать, где работает мама. Он может знать номер квартиры.
И вот тут пришло осознание, что ей некуда бежать.
Грудная клетка сжималась. Руки не слушались. Казалось, если она сейчас встанет — ноги подогнутся. Мир стал узким, как мешок, надетый на голову. И в этом мешке был только страх, липкий, горячий, парализующий.
"Я всё помню, сука."
Даже в голове эти слова звучали, как выстрел.
Она понимала: за ней пришли. Но не чтобы убить. А чтобы сломать долго, медленно, с наслаждением.
Амелия сидела у двери, прижавшись лопатками к прохладной поверхности, по щекам текли остатки слёз, но в голове уже прорастало решение. Она не имела права сломаться — не сейчас. Луиза дала ей срок, и если она не появится, угроза обрушится не только на неё. Мама. Об этом страшно было даже думать.
С усилием поднявшись, она открыла конверт. Внутри был напечатанный лист с адресом и временем. Без лишних слов. Без намёков. Всё чётко, будто повестка — коротко и без шансов на отказ. Она сжала его в пальцах, будто могла смять вместе с ним всё происходящее.
Мысли метались. В голове снова всплыл вчерашний день — тот самый злополучный день рождения у мамы Паши. Все тогда казались такими добрыми, простыми. Амелия будто на миг забыла, в какой грязи погрязла. Улыбки, неловкие шутки, домашний торт — всё это показалось ей иллюзией нормальной жизни. И именно от этого становилось страшнее всего.
Она медленно начала собираться. Страх не отпускал, но она заставляла себя двигаться. Надела простое платье, без яркого макияжа. Будто хотела остаться незаметной в этом дне. Поймала такси и уселась на заднее сиденье.
Город мелькал за окном серой лентой. В груди тянуло, будто тугой жгут не давал дышать. Она смотрела вперёд, и всё, о чём могла думать — как бы выбраться. Не поехать. Не прийти. Исчезнуть. Но куда? У Луизы был рычаг. И пока у неё был этот рычаг — Амелия в ловушке.
«Это как сон, — думала она, — затянувшийся, липкий, и всё никак не проснуться».
Амелия прошла по коридору гостиницы, не оглядываясь. В голове звенело от тревоги, но внешне она держалась ровно, почти машинально. Подошла к двери, вставила ключ-карту — щелчок, короткий зелёный огонёк.
Внутри — полумрак, запах кондиционера и чужого постельного белья.
Она вошла.
За спиной негромко захлопнулась дверь.
Дорогие мои что же ждёт нашу Амельку дальше .... Молчание или все таки выберит Павла ?
11 глава
Павел сидел в кабинете своего отца.
Кожаное кресло чуть скрипнуло, когда он откинулся назад, уставившись на стол, заваленный бумагами. Здесь всё осталось нетронутым с того дня, как отца увезли. Ни одна вещь не сдвинута. Будто он просто вышел покурить. Но воздух пропитан другим — тяжёлым, давящим, как будто сам кабинет сопротивляется чужому прикосновению.
На столе — старый кнопочный телефон. Павел включил его, дождавшись слабого сигнала и медленного появления меню. Контакты. Их почти сотня, но далеко не все с нормальными именами.
«Ветер»,
«Шестой»,
«Адв.†»,
«Луиза?»,
«С.Я. (ночь)» —
он пролистывал их, будто надеясь случайно наткнуться на разгадку.
Рядом лежал кожаный блокнот. Привычный, тёмный, с поцарапанной обложкой. Павел открыл его и сразу узнал отцовский почерк — угловатый, сжатый, как будто писалось на бегу: